Foto di Donata Wenders

I

Se finirò i miei giorni sotto l’ale
della colomba, come pare certo –
il tritacarne è diventato un lusso
delle nazioni piccole, ora Marte
dopo svariati casi è trasferito
più vicino alle palme, e io non tocco
una mosca neppure al suo apogeo,
in luglio – insomma se non morirò
di pallottola, ma in pigiama, a letto,
giacché appartengo a una grande potenza,

II

se – fra vent’anni – mio figlio, incapace
di smerciare il bagliore dell’alloro,
saprà da solo guadagnarsi il pane,
oserò abbandonare la famiglia,
sotto tutela per insania, andrò,
a piedi se avrò forza – fra vent’anni –
in quella casa con la farmacia
che sola serba in Russia il tuo ricordo,
seppure sia scorretto ricercare
ciò che sulla sua via altri ha lasciato.

III

I moralisti lo chiaman progresso.
Cercherò – fra vent’anni – la poltrona,
nella quale davanti a me sedevi,
la Settimana Santa, il quinto giorno,
quando si compie la Passione, braccia,
come Napoleone all’Elba, in croce.
Biancheggiavano i salici ai crocicchi,
e tu sedevi tenendo le braccia
incrociate sul verde del vestito,
senza rischiare di aprirle agli abbracci.

IV

Nella benevolenza, è questa posa
punto di luce per la nostra vita.
Non immobilità, è apoteosi
dell’oggetto in noi stessi, è barattare
quiete in cambio di sottomissione.
Nuovo comandamento pei cristiani:
assisterai e sempre terrai caro
colui che resterà in sé un morto oggetto
e non si desterà forse neppure
quando Gabriele suonerà la tromba.

     V

Non usano i profeti essere sani.
Nella massa i veggenti sono storpi.
E io non son più indovino di Calcante.
Perché far profezie è come annusare
con la visiera dell’elmo abbassata,
un cactus o una bocca-di-leone,
come studiare l’alfabeto in Braille.
Non c’è speranza. E nel mondo, tastando,
oggetti come te ne trovi pochi.
Il tuo oracolo sono le tue vittime.

   VI

Tu certamente mi perdonerai
la mia buffoneria. È il miglior modo
per tutelare i sentimenti forti
dalla massa dei deboli. La maschera,
all’uso greco, è tornata di moda:
perché oggi a perire sono i forti,
e all’ingrosso e al minuto si moltiplicano
i deboli. Eccoti oggi, mio post scriptum
alla sbiadita ipotesi di Darwin,
questa mia nuova legge delle giungle.

   VII

E fra vent’anni (poiché ricordare
quello che è assente è più agevole sempre
che dall’esterno colmarlo con altro –
per questo è più penosa della tua
l’assenza della legge –) nuovo Gogol’,
saprò fissare a lungo, senza volgermi,
senza cautele antiche, senza dubbi,
mentre dal rubinetto sgoccia, accesa
dalla lanterna magica di Pasqua,
come uno schermo, la spalliera vuota.

   VIII

Per noi grandezza è nel passato e prosa
nel futuro. Non posso chieder nulla
alla poltrona vuota, come a te,
che vi sedevi più calma del Garda,
braccia incrociate, come ho detto. E insomma
son troppo meno ampi i nostri abbracci
del gesto aperto sulla Croce: idea
del vate zoppo che mi guizza innanzi,
oggi, ’67, sotto Pasqua,
il salto agli anni novanta negandomi.

    IX

Se non mi salverà quella colomba
con un suo uovo, io resterò solo
in questo labirinto senza Arianna
(la morte ha sue varianti, e prevederle
è atto di coraggio anch’esso) e, ahimè,
meriterò diarrea, colera, lager.
Ma se soltanto non è una menzogna
che Lazzaro resuscitò da morte,
anch’io risorgerò e tanto più in fretta
alla poltrona mi avvicinerò.

    X

Ma poi la fretta è stupida ed inutile.
Vale! Non c’è ragione d’affrettarsi.
Una poltrona forte non rovina
facilmente, perché da noi, in Oriente,
serve il mobilio tre generazioni
di seguito. Rapine e incendi esclusi.
Il peggio è che la mettano nel mucchio
in un trasloco. E allora sono pronto
persino ad intagliare nel suo legno
una colomba e un colombo intrecciati.

   XI

Ed ora giri pure, ape nell’arnia,
nelle orbite comuni delle sedie
la tua poltrona in sala, nella notte.
Un marchio non è infamia, ma la base
per una nuova astronomia, che prova
– lo dico sottovoce – l’esperienza
d’esercito e di carcere: i marchiati
sui vivi e i morti hanno solido sguardo.
Non fisserò, come i visi al tuo simili,
con l’angoscia di Ulisse, ogni poltrona.

    XII

Non colleziono antichità. Il discorso
sulla poltrona è un po’ lungo, ma, sappi,
solo d’altri discorsi è paradigma.
Perché restano di ogni grande fede
soltanto sacre reliquie, di regola.
Giudica tu la forza dell’amore,
se trasformo le cose che hai toccato
in reliquie, te viva. E questi modi
non mostrano grandezza nel cantore,
ma il segno in lui di una grande potenza.

     XIII

L’aquila russa scoronata è simile
a una cornacchia, ed il suo grido altero
si è tramutato in gracchio. È la vecchiaia
delle aquile ovvero s’avviluppa
nelle forme, negli echi del potere
la passione. E di pochi altri canti
è la canzone d’amore più bassa.
È sentimento imperiale l’amore.
Perciò con te, così come tu sei,
non può parlare altrimenti la Russia.

      XIV

Sta la poltrona immobile e s’imbeve
di tepore domestico. Le gocce
nel lavandino cadono una a una.
Stride piano una sveglia sotto il lume.
Sui vuoti muri va la luce uguale
e alla finestra sui fiori che tentano
di allungare la stanza oltre il telaio
con l’ombre loro. E tutto crea il quadro
di come è stato – e lontano e vicino –
prima di noi. E come sarà dopo. 

                                          XV

A te la buona notte, e possa anch’io
dormire. Per saldare con me i conti,
augura buona notte al mio paese
di laggiù, dove – distanza o miracolo –
in indirizzo ti sei tramutata.
Di dietro ai vetri stormiscono gli alberi,
e il contorno dei tetti segna il limite
dei giorni… Il corpo è immobile: la mente
apre a volte un condotto nella mano,
come in un forno. E la penna t’insegue.

                                        XVI

Non ti raggiungerà. Sei come nube.
Nube e parvenza della donna, quindi,
per l’uomo, o Musa, parvenza dell’anima.
Qui è il principio e la morte dell’unione:
sono incarnali le anime. Sempre
più lontana da me sei e la penna
non ti raggiungerà… Dammi la mano
per l’addio. Grazie. È solenne il distacco,
è per sempre. La cetra ormai si tace.
Sempre non è una parola, è una cifra,
che, quando su di noi crescerà l’erba,
coprirà il tempo e l’ora coi suoi zeri.

Josif Alexandrovic Brodskij

1967

(Traduzione di Giovanni Buttafava)

da “Fermata nel deserto”, “Lo Specchio” Mondadori, 1979

∗∗∗

Прощайте, мадемуазель Вероника

I

Если кончу дни под крылом голубки,
что вполне реально, раз мясорубки
становятся роскошью малых наций –
после множества комбинаций
Марс перемещается ближе к пальмам;
а сам я мухи не трону пальцем
даже в ее апогей, в июле –
словом, если я не умру от пули,
если умру в постели, в пижаме,
ибо принадлежу к великой державе,

II

то лет через двадцать, когда мой отпрыск,
не сумев отоварить лавровый отблеск,
сможет сам зарабатывать, я осмелюсь
бросить свое семейство – через
двадцать лет, окружен опекой,
по причине безумия, в дом с аптекой
я приду пешком, если хватит силы,
за единственным, что о тебе в России
мне напомнит. Хоть против правил
возвращаться за тем, что другой оставил.

III

Это в сфере нравов сочтут прогрессом.
Через двадцать лет я приду за креслом,
на котором ты предо мной сидела
в день, когда для Христова тела
завершались распятья муки –
в пятый день Страстной ты сидела, руки
скрестив, как Буонапарт на Эльбе.
И на всех перекрестках белели вербы.
Ты сложила руки на зелень платья,
не рискуя их раскрывать в объятья.

IV

Данная поза, при всей приязни,
это лучшая гемма для нашей жизни.
И она отнюдь не недвижность. Это –
апофеоз в нас самих предмета:
замена смиренья простым покоем.
То есть, новый вид христианства, коим
долг дорожить и стоять на страже
тех, кто, должно быть, способен, даже
когда придет Гавриил с трубою,
мертвый предмет продолжать собою!

V

У пророков не принято быть здоровым.
Прорицатели в массе увечны. Словом,
я не более зряч, чем назонов Калхас.
Потому прорицать – все равно, что кактус
или львиный зев подносить к забралу.
Все равно, что учить алфавит по Брайлю.
Безнадежно. Предметов, по крайней мере,
на тебя похожих наощупь, в мире,
что называется, кот наплакал.
Какова твоя жертва, таков оракул.

   VI

Ты, несомненно, простишь мне этот
гаерский тон. Это – лучший метод
сильные чувства спасти от массы
слабых. Греческий принцип маски
снова в ходу. Ибо в наше время
сильные гибнут. Тогда как племя
слабых – плодится и врозь и оптом.
Прими же сегодня, как мой постскриптум
к теории Дарвина, столь пожухлой,
эту новую правду джунглей.

VII

Через двадцать лет – ибо легче вспомнить
то, что отсутствует, чем восполнить
это чем-то иным снаружи;
ибо отсутствие права хуже,
чем твое отсутствие, – новый Гоголь,
насмотреться сумею, бесспорно, вдоволь,
без оглядки вспять, без былой опаски, –
как волшебный фонарь Христовой Пасхи
оживляет под звуки воды из крана
спинку кресла пустого, как холст экрана.

VIII

В нашем прошлом величье. В грядущем – проза.
Ибо с кресла пустого не больше спроса,
чем с тебя, в нем сидевшей Ла Гарды тише,
руки сложив, как писал я выше.
Впрочем, в сумме своей наших дней объятья
много меньше раскинутых рук распятья.
Так что эта находка певца хромого
сейчас, на Страстной Шестьдесят Седьмого,
предо мной маячит подобьем вето
на прыжки в девяностые годы века.

     IX

Если меня не спасет та птичка,
то есть, если она не снесет яичка
и в сем лабиринте без Ариадны
(ибо у смерти есть варианты,
предвидеть которые – тоже доблесть)
я останусь один и, увы, сподоблюсь
холеры, доноса, отправки в лагерь,
то – если только не ложь, что Лазарь
был воскрешен, то я сам воскресну.
Тем скорее, знаешь, приближусь к креслу.

      X

Впрочем, спешка глупа и греховна. Vale!
То есть некуда так поспешать. Едва ли
может крепкому креслу грозить погибель.
Ибо у нас на Востоке мебель
служит трем поколеньям кряду.
А я исключаю пожар и кражу.
Страшней, что смешать его могут с кучей
других при уборке. На этот случай
я даже сделать готов зарубки,
изобразив голубка’ голу’бки.

XI

Пусть теперь кружит, как пчелы ульев,
по общим орбитам столов и стульев
кресло твое по ночной столовой.
Клеймо – не позор, а основа новой
астрономии, что – перейдем на шепот –
подтверждает армейско-тюремный опыт:
заклейменные вещи – источник твердых
взглядов на мир у живых и мертвых.
Так что мне не взирать, как в подобны лица,
на похожие кресла с тоской Улисса.

XII

Я – не сборщик реликвий. Подумай, если
эта речь длинновата, что речь о кресле
только повод проникнуть в другие сферы.
Ибо от всякой великой веры
остаются, как правило, только мощи.
Так суди же о силе любви, коль вещи
те, к которым ты прикоснулась ныне,
превращаю – при жизни твоей – в святыни.
Посмотри: доказуют такие нравы
не величье певца, но его державы.

XIII

Русский орел, потеряв корону,
напоминает сейчас ворону.
Его, горделивый недавно, клекот
теперь превратился в картавый рокот.
Это – старость орлов или – голос страсти,
обернувшийся следствием, эхом власти.
И любовная песня – немногим тише.
Любовь – имперское чувство. Ты же
такова, что Россия, к своей удаче,
говорить не может с тобой иначе.

XIV

Кресло стоит и вбирает теплый
воздух прихожей. В стояк за каплей
падает капля из крана. Скромно
стрекочет будильник под лампой. Ровно
падает свет на пустые стены
и на цветы у окна, чьи тени
стремятся за раму продлить квартиру.
И вместе все создает картину
того в этот миг − и вдали, и возле −
как было до нас. И как будет после.

XV

Доброй ночи тебе, да и мне − не бденья.
Доброй ночи стране моей для сведенья
личных счетов со мной пожелай оттуда,
где, посредством верст или просто чуда,
ты превратишься в почтовый адрес.
Деревья шумят за окном, и абрис
крыш представляет границу суток…
В неподвижном теле порой рассудок
открывает в руке, как в печи, заслонку.
И перо за тобою бежит в догонку.

XVI

Не догонит!… Поелику ты как облак.
То есть, облик девы, конечно, облик
души для мужчины. Не так ли, Муза?
В этом причины и смерть союза.
Ибо души − бесплотны. Ну что ж. Тем дальше
Ты от меня. Не догонит!… Дай же
на прощание руку. На том спасибо.
Величава наша разлука, ибо
навсегда расстаемся. Смолкает цитра.
Навсегда − не слово, а вправду цифра,
чьи нули, когда мы зарастем травою,
перекроют эпоху и век с лихвою.

Иосиф Александрович Бродский

1967

da “Форма времени. Т. 1: Стихотворения”, Эридан, 1992