Marea – Josif Alexandrovic Brodskij

I

Nella parte settentrionale del mondo ho trovato un rifugio,
nella parte ventosa, dove gli uccelli, volando giù
dalle rocce, si riflettono nei pesci e scendono a dar di becco
fra i gridi su una superficie di screziati specchi.

Qui non trovi te stesso, anche chiuso a doppia mandata.
In casa non c’è un cane e freddo nero è in branda.
La finestra al mattino ha una tenda di cenci di nuvole.
Poca terra, e non si vedono uomini.

In queste ampiezze signora è l’acqua. Nessuno il dito
punta nello spazio e «via di qui!» strilla.
L’orizzonte si rivolta, come un cappotto,
aiutandosi con queste ondate molli.

E non riesci a distinguerti dai pantaloni tolti, dalla maglia
appesa – evidentemente, i tuoi sensi sono corti
o la lampada ti oscura –. Tocchi il loro gancio
per dire, ritirando la mano: «sei risorto».

II

Nella parte settentrionale del mondo ho trovato un rifugio
fra l’umido aquilone ed il mattone.
Qui, quando li ferrano, i cavalloni
liberano la criniera e non cercano indugio

sopra nessuna cosa, come il cervello, affogando
fra i ricci di permanente un’enorme perla all’orizzonte.
Chi li ha messi in movimento, non ha avuto tempo
di addestrarli a riguardare indietro!

Quassù il labbro si torce, e qui non vale tanto
timoneggiare lungo oggetti quadrati o i propri tratti, perché
la risacca è inevitabile più del basalto,
più dell’uomo ad esso aggrappato, più di te.

E la raffica fredda respinge nella bocca
del cane il suo latrato, non solo le tue parole.
Le cose, per rubarle, in assenza di eco,
bisogna ingigantirle di due volte.

III

Nella parte ventosa del mondo ho trovato un rifugio.
Quassù io sono zolla secca, ma questo per me è uno scudo.
Qui non mi scoveranno, se mai verranno a prendermi,
perché il tessuto ruvido quassù si increspa sempre.

In queste latitudini d’un color vecchio lievito,
risparmiando alla carta geografica duelli
di frontiera, si stende, sollevando strepito,
una sorta di tovaglia fatta di coltelli.

Unico ospite al banchetto sconfinato,
ne parlerò – e non si potrà dirlo delle mie ossa –
con calore. Perché, in fin dei conti, dalla coppa ho bevuto
più di quanto non mi sia versato addosso.

Sarà bene distinguere dai non-uomini i vivi 
in lunghezza. Ma finché Borea in saccoccia saprà 
ficcar le mani, e ci sarà pigia-pigia,
e onda schiaccerà onda, nessuno mai ti tradirà.

IV

Nella parte settentrionale del mondo ho innalzato
il mattone! Sappi: l’anima a metà col tempo sa
rifare tutto, da pappagallo, eccettuata
la continuità propria degli affari sporchi di qua. 

Così «che stoffa!» grida il sarto, al taglio
 della pezza. Ma pur se tira il filo, non trova l’ago.
E poi, stanno le case spalancate, come valigie
svuotate e abbandonate allo sbaraglio.

Nella parte ventosa del mondo ho trovato un riparo.
Nessuno qui ti strillerà che sei un forestiero,
torna da dove sei venuto, e qui ti danno asilo
per la scaglia rugginosa, per la scialba pupilla.

E  sul molo, tinnando nel vetro, illumina la notte
un’iniziale;  un faro, o monaco o fiorita dalla latta
immondizia, e l’iscrizione immensa va al macero
rugghiando, senza che nessuno riesca a leggerla.

V

Voltati verso il muro e ripeti: «io dormo, dormo».
È grigia la coperta, ed anche tu sei vecchio. Magari
di notte sotto la palpebra accumulerò un’enorme
massa di sogni, sicché al mattino il mare mi griderà: «siam pari».

Attacchi con un «c», ma non conta come imprechi,
sempre l’uomo è raggiunto dal suo ronfio,
e, avvolto nella biancheria, dov’è liscio e dov’è gonfio,
agitandoti, sentirai, come sul fondo il granchio.

Questo cantava, celando la pinna, l’ardito celeste
dal profilo più pallido dei peccati rimessi,
inondandomi gli occhi con questa gelida
bouillabaisse
perché imparassi a leggere nel pesce Jesus Christos.

Così cade, dove è meglio tacere, la chela. Così lascia
una scia nella nube chi si è librato in essa.
Così biancheggia il piede. E si dispongono le piante in piatto,
per camminare sulle onde, senza tenersi a parapetti.

Josif Alexandrovic Brodskij

1967

(Traduzione di Giovanni Buttafava)

da “Iosif Brodskij, Poesie 1972-1985”, Adelphi, 1986

∗∗∗

Прилив

I

В северной части мира я отыскал приют,
в ветреной части, где птицы, слетев со скал,
отражаются в рыбах и, падая вниз, клюют
с криком поверхность рябых зеркал.

Здесь не прийти в себя, хоть запрись на ключ.
В доме — шаром покати, и в станке — кондей.
Окно с утра занавешено рванью туч.
Мало земли, и не видать людей.

В этих широтах панует вода. Никто
пальцем не ткнет в пространство, чтоб крикнуть: «вон!»
Горизонт себя выворачивает, как пальто,
наизнанку с помощью рыхлых волн.

И себя отличить не в силах от снятых брюк,
от висящей фуфайки — знать, чувств в обрез
либо лампа темнит — трогаешь ихний крюк,
чтобы, руку отдернув, сказать: «воскрес».

II

В северной части мира я отыскал приют,
между сырым аквилоном и кирпичом,
здесь, где подковы волн, пока их куют,
обрастают гривой и ни на чем

не задерживаются, точно мозг, топя
в завитках перманента набрякший перл.
Тот, кто привел их в движение, на себя
приучить их оглядываться не успел!

Здесь кривится губа, и не стоит базлать
про квадратные вещи, ни про свои черты,
потому что прибой неизбежнее, чем базальт,
чем прилипший к нему человек, чем ты.

И холодный порыв затолкает обратно в пасть
лай собаки, не то что твои слова.
При отсутствии эха, вещь, чтоб ее украсть,
увеличить приходится раза в два.

III

В ветреной части мира я отыскал приют.
Для нес я — присохший ком, но она мне — щит.
Здесь меня не отыщут, если за мной придут,
потому что плотная ткань завсегда морщит.

В этих широтах цвета дурных дрожжей,
карту избавив от пограничных дрязг,
точно скатерть, составленная из толчеи ножей,
расстилается, издавая лязг.

И, один приглашенный на этот бескрайний пир,
я о нем отзовусь, кости не в пример, тепло.
Потому что, как ни считай, я из чаши пил
больше, чем вниз но лицу текло.

Нелюдей от живых хорошо отличать в длину.
Но покуда Борей забираться в скулу горазд
и пока толковище в разгаре, пока волну
давит волна, никто тебя не продаст.

Но покуда Борей забираться в скулу горазд
и пока толковище в разгаре, пока волну
давит волна, никто тебя не продаст.

IV

В северной части мира я водрузил кирпич!
Знай, что душа со временем пополам
может всё повторить, как попугай, опричь
непрерывности, свойственной местным сырым делам!

Так, кромсая отрез, кравчик кричит: «сукно!»
Можно выдернуть нитку, но не найдешь иглы.
Плюс, пустые дома стоят, как давным-давно
отвернутые на бану углы.

В ветреной части мира я отыскал приют.
Здесь никто не крикнет, что ты чужой,
убирайся назад, и за постой берут
выцветаньем зрачка, ржавою чешуей.

И фонарь на молу всю ночь дребезжит стеклом,
как монах либо мусор, обутый в жесть,
и громоздкая письменность с ревом идет на слом,
никому не давая себя прочесть.

V

Повернись к степс и промолви: «я сплю, я сплю».
Одеяло серого цвета, и сам ты стар.
Может, за ночь под веком я столько сноп скоплю,
что наутро море крикнет мне: «наверстал!»

Нее равно, на какую букву себя послать,
человека всегда настигает его же храп,
и в исподнем запутавшись, где ералаш, где гладь,
шевелясь, разбираешь, как донный краб.

Вот про что напевал, пряча плавник, лихой
небожитель, прощенного в профиль бледней греха,
заливая глаза на камнях ледяной ухой,
чтобы ты навострился слагать из костей И. X.

Так впадает куда, стыдно сказать — клешня.
Так следы оставляет в туче кто в ней парил.
Так белеет ступня. Так ступени кладут плашмя,
чтоб ПО волнам ступать, не держась перил.

Иосиф Александрович Бродский

1967

da “Čast’ reči: stichotv, 1972-1976”, Ann Arbor, Mi.: Ardis, 1977

Profezia – Josif Alexandrovic Brodskij

Florence Henri, Bretagne, 1937

 

Vivremo io e te su quella riva,
dal continente un’altissima diga
ci isolerà dentro lo stretto cerchio
tracciato da una lampada domestica.
Combatteremo a carte, io e te,
la risacca infuriata ascolteremo,
tossicchieremo, respirando appena,
agli aliti del vento troppo forti.

Io sarò vecchio e tu, tu sarai giovane:
eppure, come insegnano i pionieri,
noi conteremo in giorni e non in anni
quel che ci resta per la nuova età.
E nella nostra Olanda rovesciata
noi pianteremo un orto, io e te,
oltre la soglia cuoceremo ortiche,
ci nutrirà il polipo del sole.

Strepiterà la pioggia sui cetrioli.
Come esquimesi noi ci abbronzeremo,
ma resterà una striscia intatta e bianca:
ci passerai teneramente il dito.
In uno specchio il segno alla clavicola
scoprirò e l’onda oltre le spalle, e, appeso
a una cinghietta stinta e sudaticcia,
avvolto nella lana, il vecchio geiger.

Verrà l’inverno e farà turbinare
sul nostro tetto la paglia, implacabile.
E se faremo un figlio, Andrej o Anna
lo chiameremo, perché, sul visino
grinzoso impresso, l’alfabeto russo
non sia scordato nel suo primo suono,
come il prolungamento di un sospiro,
che durerà, sempre più rafforzandosi.

Combatteremo a carte, fino a quando
via dalla riva ci trascinerà
il riflusso tortuoso. Con le briscole.
E nostro figlio silenziosamente
senza nulla capire guarderà
come la tarma sbatte nella lampada,
e sarà tempo allora che ritorni
indietro, oltre la diga…

Josif Alexandrovic Brodskij

1965

(Traduzione di Giovanni Buttafava)

da “Fermata nel deserto”, “Lo Specchio” Mondadori, 1979

∗∗∗

Пророчество 

Мы будем жить с тобой на берегу,
отгородившись высоченной дамбой
от континента, в небольшом кругу,
сооруженном самодельной лампой.
Мы будем в карты воевать с тобой
и слушать, как безумствует прибой,
покашливать, вздыхая неприметно,
при слишком сильных дуновеньях ветра.

Я буду стар, а ты – ты молода.
Но выйдет так, как учат пионеры,
что счет пойдет на дни – не на года, –
оставшиеся нам до новой эры.
В Голландии своей наоборот
мы разведем с тобою огород
и будем устриц жарить за порогом
и солнечным питаться осьминогом.

Пускай шумит над огурцами дождь,
мы загорим с тобой по-эскимосски,
и с нежностью ты пальцем проведешь
по девственной, нетронутой полоске.
Я на ключицу в зеркало взгляну
и обнаружу за спиной волну
и старый гейгер в оловянной рамке
на выцветшей и пропотевшей лямке.

Придет зима, безжалостно крутя
осоку нашей кровли деревянной.
И если мы произведем дитя,
то назовем Андреем или Анной.
Чтоб, к сморщенному личику привит,
не позабыт был русский алфавит,
чей первый звук от выдоха продлится
и, стало быть, в грядущем утвердится.

Мы будем в карты воевать, и вот
нас вместе с козырями отнесет
от берега извилистость отлива.
И наш ребенок будет молчаливо
смотреть, не понимая ничего,
как мотылек колотится о лампу,
когда настанет время для него
обратно перебраться через дамбу.

Иосиф Александрович Бродский

1965

da “Новые стансы к Августе (Стихи к М. Б., 1962—1982)”, Ann Arbor: Ardis, 1983

Quasi un’elegia – Iosif Aleksandrovic Brodskij

Arthur Elgort, Natalia Semanova, 1999

 

Un tempo anch’io aspettavo che cessasse
la pioggia fredda, sotto il colonnato della Borsa.
E immaginavo che fosse un dono di Dio.
Non mi sbagliavo, forse.
                                             Un giorno anch’io
sono stato felice. Prigioniero
degli angeli vivevo. Andavo a caccia di vampiri.
Una donna bellissima di corsa
scendeva la scalinata. Io l’attendevo al varco,
come Giacobbe, nel portone.
                                                     Chissà dove
tutto questo è svanito, se n’è andato. Tuttavia
guardo dalla finestra e scrivo «dove»
senza mettere l’interrogativo.
È settembre. Di fronte a me c’è un parco.
Lontano un tuono mi occlude gli orecchi.
Nel fitto del fogliame le pere mature
pendono come testicoli. Oggi
l’udito nella mente sonnacchiosa
lascia passare solo l’acquazzone,
come il pitocco che accoglie in cucina
i parenti lontani:
non più rumore, non ancora musica.

Iosif Aleksandrovic Brodskij

Autunno 1968

(Traduzione di Giovanni Buttafava)

da “Fermata nel deserto”, “Lo Specchio” Mondadori, 1979

∗∗∗

Почти элегия

В былые дни и я пережидал
холодный дождь под колоннадой Биржи.
И полагал, что это – Божий дар.
И, может быть, не ошибался. Был же
и я когда-то счастлив. Жил в плену
у ангелов. Ходил на вурдалаков.
Сбегавшую по лестнице одну
красавицу в парадном, как Иаков,
подстерегал.
                           Куда-то навсегда
ушло все это. Спряталось. Однако,
смотрю в окно и, написав « куда »,
не ставлю вопросительного знака.
Теперь сентябрь. Передо мною – сад.
Далекий гром закладывает уши.
В густой листве налившиеся груши,
как мужеские признаки, висят.
И только ливень в дремлющий мой ум,
как в кухню дальних родственников-скаред,
мой слух об эту пору пропускает:
не музыку еще, уже не шyм.

Иосиф Александрович Бродский

da “Бродский И, Конец прекрасной эпохи: Стихотворения 1964-1971”, Ann Arbor: Ardis, 1977. СПб.: Пушкинский фонд, 2000

Adieu, Mademoiselle Véronique – Josif Alexandrovic Brodskij

Foto di Donata Wenders

 
I

Se finirò i miei giorni sotto l’ale
della colomba, come pare certo –
il tritacarne è diventato un lusso
delle nazioni piccole, ora Marte
dopo svariati casi è trasferito
più vicino alle palme, e io non tocco
una mosca neppure al suo apogeo,
in luglio – insomma se non morirò
di pallottola, ma in pigiama, a letto,
giacché appartengo a una grande potenza,

II

se – fra vent’anni – mio figlio, incapace
di smerciare il bagliore dell’alloro,
saprà da solo guadagnarsi il pane,
oserò abbandonare la famiglia,
sotto tutela per insania, andrò,
a piedi se avrò forza – fra vent’anni –
in quella casa con la farmacia
che sola serba in Russia il tuo ricordo,
seppure sia scorretto ricercare
ciò che sulla sua via altri ha lasciato.

III

I moralisti lo chiaman progresso.
Cercherò – fra vent’anni – la poltrona,
nella quale davanti a me sedevi,
la Settimana Santa, il quinto giorno,
quando si compie la Passione, braccia,
come Napoleone all’Elba, in croce.
Biancheggiavano i salici ai crocicchi,
e tu sedevi tenendo le braccia
incrociate sul verde del vestito,
senza rischiare di aprirle agli abbracci.

IV

Nella benevolenza, è questa posa
punto di luce per la nostra vita.
Non immobilità, è apoteosi
dell’oggetto in noi stessi, è barattare
quiete in cambio di sottomissione.
Nuovo comandamento pei cristiani:
assisterai e sempre terrai caro
colui che resterà in sé un morto oggetto
e non si desterà forse neppure
quando Gabriele suonerà la tromba.

     V

Non usano i profeti essere sani.
Nella massa i veggenti sono storpi.
E io non son più indovino di Calcante.
Perché far profezie è come annusare
con la visiera dell’elmo abbassata,
un cactus o una bocca-di-leone,
come studiare l’alfabeto in Braille.
Non c’è speranza. E nel mondo, tastando,
oggetti come te ne trovi pochi.
Il tuo oracolo sono le tue vittime.

   VI

Tu certamente mi perdonerai
la mia buffoneria. È il miglior modo
per tutelare i sentimenti forti
dalla massa dei deboli. La maschera,
all’uso greco, è tornata di moda:
perché oggi a perire sono i forti,
e all’ingrosso e al minuto si moltiplicano
i deboli. Eccoti oggi, mio post scriptum
alla sbiadita ipotesi di Darwin,
questa mia nuova legge delle giungle.

   VII

E fra vent’anni (poiché ricordare
quello che è assente è più agevole sempre
che dall’esterno colmarlo con altro –
per questo è più penosa della tua
l’assenza della legge –) nuovo Gogol’,
saprò fissare a lungo, senza volgermi,
senza cautele antiche, senza dubbi,
mentre dal rubinetto sgoccia, accesa
dalla lanterna magica di Pasqua,
come uno schermo, la spalliera vuota.

   VIII

Per noi grandezza è nel passato e prosa
nel futuro. Non posso chieder nulla
alla poltrona vuota, come a te,
che vi sedevi più calma del Garda,
braccia incrociate, come ho detto. E insomma
son troppo meno ampi i nostri abbracci
del gesto aperto sulla Croce: idea
del vate zoppo che mi guizza innanzi,
oggi, ’67, sotto Pasqua,
il salto agli anni novanta negandomi.

    IX

Se non mi salverà quella colomba
con un suo uovo, io resterò solo
in questo labirinto senza Arianna
(la morte ha sue varianti, e prevederle
è atto di coraggio anch’esso) e, ahimè,
meriterò diarrea, colera, lager.
Ma se soltanto non è una menzogna
che Lazzaro resuscitò da morte,
anch’io risorgerò e tanto più in fretta
alla poltrona mi avvicinerò.

    X

Ma poi la fretta è stupida ed inutile.
Vale! Non c’è ragione d’affrettarsi.
Una poltrona forte non rovina
facilmente, perché da noi, in Oriente,
serve il mobilio tre generazioni
di seguito. Rapine e incendi esclusi.
Il peggio è che la mettano nel mucchio
in un trasloco. E allora sono pronto
persino ad intagliare nel suo legno
una colomba e un colombo intrecciati.

   XI

Ed ora giri pure, ape nell’arnia,
nelle orbite comuni delle sedie
la tua poltrona in sala, nella notte.
Un marchio non è infamia, ma la base
per una nuova astronomia, che prova
– lo dico sottovoce – l’esperienza
d’esercito e di carcere: i marchiati
sui vivi e i morti hanno solido sguardo.
Non fisserò, come i visi al tuo simili,
con l’angoscia di Ulisse, ogni poltrona.

    XII

Non colleziono antichità. Il discorso
sulla poltrona è un po’ lungo, ma, sappi,
solo d’altri discorsi è paradigma.
Perché restano di ogni grande fede
soltanto sacre reliquie, di regola.
Giudica tu la forza dell’amore,
se trasformo le cose che hai toccato
in reliquie, te viva. E questi modi
non mostrano grandezza nel cantore,
ma il segno in lui di una grande potenza.

     XIII

L’aquila russa scoronata è simile
a una cornacchia, ed il suo grido altero
si è tramutato in gracchio. È la vecchiaia
delle aquile ovvero s’avviluppa
nelle forme, negli echi del potere
la passione. E di pochi altri canti
è la canzone d’amore più bassa.
È sentimento imperiale l’amore.
Perciò con te, così come tu sei,
non può parlare altrimenti la Russia.

      XIV

Sta la poltrona immobile e s’imbeve
di tepore domestico. Le gocce
nel lavandino cadono una a una.
Stride piano una sveglia sotto il lume.
Sui vuoti muri va la luce uguale
e alla finestra sui fiori che tentano
di allungare la stanza oltre il telaio
con l’ombre loro. E tutto crea il quadro
di come è stato – e lontano e vicino –
prima di noi. E come sarà dopo. 

                                          XV

A te la buona notte, e possa anch’io
dormire. Per saldare con me i conti,
augura buona notte al mio paese
di laggiù, dove – distanza o miracolo –
in indirizzo ti sei tramutata.
Di dietro ai vetri stormiscono gli alberi,
e il contorno dei tetti segna il limite
dei giorni… Il corpo è immobile: la mente
apre a volte un condotto nella mano,
come in un forno. E la penna t’insegue.

                                        XVI

Non ti raggiungerà. Sei come nube.
Nube e parvenza della donna, quindi,
per l’uomo, o Musa, parvenza dell’anima.
Qui è il principio e la morte dell’unione:
sono incarnali le anime. Sempre
più lontana da me sei e la penna
non ti raggiungerà… Dammi la mano
per l’addio. Grazie. È solenne il distacco,
è per sempre. La cetra ormai si tace.
Sempre non è una parola, è una cifra,
che, quando su di noi crescerà l’erba,
coprirà il tempo e l’ora coi suoi zeri.

Josif Alexandrovic Brodskij

1967

(Traduzione di Giovanni Buttafava)

da “Fermata nel deserto”, “Lo Specchio” Mondadori, 1979

∗∗∗

Прощайте, мадемуазель Вероника

I

Если кончу дни под крылом голубки,
что вполне реально, раз мясорубки
становятся роскошью малых наций –
после множества комбинаций
Марс перемещается ближе к пальмам;
а сам я мухи не трону пальцем
даже в ее апогей, в июле –
словом, если я не умру от пули,
если умру в постели, в пижаме,
ибо принадлежу к великой державе,

II

то лет через двадцать, когда мой отпрыск,
не сумев отоварить лавровый отблеск,
сможет сам зарабатывать, я осмелюсь
бросить свое семейство – через
двадцать лет, окружен опекой,
по причине безумия, в дом с аптекой
я приду пешком, если хватит силы,
за единственным, что о тебе в России
мне напомнит. Хоть против правил
возвращаться за тем, что другой оставил.

III

Это в сфере нравов сочтут прогрессом.
Через двадцать лет я приду за креслом,
на котором ты предо мной сидела
в день, когда для Христова тела
завершались распятья муки –
в пятый день Страстной ты сидела, руки
скрестив, как Буонапарт на Эльбе.
И на всех перекрестках белели вербы.
Ты сложила руки на зелень платья,
не рискуя их раскрывать в объятья.

IV

Данная поза, при всей приязни,
это лучшая гемма для нашей жизни.
И она отнюдь не недвижность. Это –
апофеоз в нас самих предмета:
замена смиренья простым покоем.
То есть, новый вид христианства, коим
долг дорожить и стоять на страже
тех, кто, должно быть, способен, даже
когда придет Гавриил с трубою,
мертвый предмет продолжать собою!

V

У пророков не принято быть здоровым.
Прорицатели в массе увечны. Словом,
я не более зряч, чем назонов Калхас.
Потому прорицать – все равно, что кактус
или львиный зев подносить к забралу.
Все равно, что учить алфавит по Брайлю.
Безнадежно. Предметов, по крайней мере,
на тебя похожих наощупь, в мире,
что называется, кот наплакал.
Какова твоя жертва, таков оракул.

   VI

Ты, несомненно, простишь мне этот
гаерский тон. Это – лучший метод
сильные чувства спасти от массы
слабых. Греческий принцип маски
снова в ходу. Ибо в наше время
сильные гибнут. Тогда как племя
слабых – плодится и врозь и оптом.
Прими же сегодня, как мой постскриптум
к теории Дарвина, столь пожухлой,
эту новую правду джунглей.

VII

Через двадцать лет – ибо легче вспомнить
то, что отсутствует, чем восполнить
это чем-то иным снаружи;
ибо отсутствие права хуже,
чем твое отсутствие, – новый Гоголь,
насмотреться сумею, бесспорно, вдоволь,
без оглядки вспять, без былой опаски, –
как волшебный фонарь Христовой Пасхи
оживляет под звуки воды из крана
спинку кресла пустого, как холст экрана.

VIII

В нашем прошлом величье. В грядущем – проза.
Ибо с кресла пустого не больше спроса,
чем с тебя, в нем сидевшей Ла Гарды тише,
руки сложив, как писал я выше.
Впрочем, в сумме своей наших дней объятья
много меньше раскинутых рук распятья.
Так что эта находка певца хромого
сейчас, на Страстной Шестьдесят Седьмого,
предо мной маячит подобьем вето
на прыжки в девяностые годы века.

     IX

Если меня не спасет та птичка,
то есть, если она не снесет яичка
и в сем лабиринте без Ариадны
(ибо у смерти есть варианты,
предвидеть которые – тоже доблесть)
я останусь один и, увы, сподоблюсь
холеры, доноса, отправки в лагерь,
то – если только не ложь, что Лазарь
был воскрешен, то я сам воскресну.
Тем скорее, знаешь, приближусь к креслу.

      X

Впрочем, спешка глупа и греховна. Vale!
То есть некуда так поспешать. Едва ли
может крепкому креслу грозить погибель.
Ибо у нас на Востоке мебель
служит трем поколеньям кряду.
А я исключаю пожар и кражу.
Страшней, что смешать его могут с кучей
других при уборке. На этот случай
я даже сделать готов зарубки,
изобразив голубка’ голу’бки.

XI

Пусть теперь кружит, как пчелы ульев,
по общим орбитам столов и стульев
кресло твое по ночной столовой.
Клеймо – не позор, а основа новой
астрономии, что – перейдем на шепот –
подтверждает армейско-тюремный опыт:
заклейменные вещи – источник твердых
взглядов на мир у живых и мертвых.
Так что мне не взирать, как в подобны лица,
на похожие кресла с тоской Улисса.

XII

Я – не сборщик реликвий. Подумай, если
эта речь длинновата, что речь о кресле
только повод проникнуть в другие сферы.
Ибо от всякой великой веры
остаются, как правило, только мощи.
Так суди же о силе любви, коль вещи
те, к которым ты прикоснулась ныне,
превращаю – при жизни твоей – в святыни.
Посмотри: доказуют такие нравы
не величье певца, но его державы.

XIII

Русский орел, потеряв корону,
напоминает сейчас ворону.
Его, горделивый недавно, клекот
теперь превратился в картавый рокот.
Это – старость орлов или – голос страсти,
обернувшийся следствием, эхом власти.
И любовная песня – немногим тише.
Любовь – имперское чувство. Ты же
такова, что Россия, к своей удаче,
говорить не может с тобой иначе.

XIV

Кресло стоит и вбирает теплый
воздух прихожей. В стояк за каплей
падает капля из крана. Скромно
стрекочет будильник под лампой. Ровно
падает свет на пустые стены
и на цветы у окна, чьи тени
стремятся за раму продлить квартиру.
И вместе все создает картину
того в этот миг − и вдали, и возле −
как было до нас. И как будет после.

XV

Доброй ночи тебе, да и мне − не бденья.
Доброй ночи стране моей для сведенья
личных счетов со мной пожелай оттуда,
где, посредством верст или просто чуда,
ты превратишься в почтовый адрес.
Деревья шумят за окном, и абрис
крыш представляет границу суток…
В неподвижном теле порой рассудок
открывает в руке, как в печи, заслонку.
И перо за тобою бежит в догонку.

XVI

Не догонит!… Поелику ты как облак.
То есть, облик девы, конечно, облик
души для мужчины. Не так ли, Муза?
В этом причины и смерть союза.
Ибо души − бесплотны. Ну что ж. Тем дальше
Ты от меня. Не догонит!… Дай же
на прощание руку. На том спасибо.
Величава наша разлука, ибо
навсегда расстаемся. Смолкает цитра.
Навсегда − не слово, а вправду цифра,
чьи нули, когда мы зарастем травою,
перекроют эпоху и век с лихвою.

Иосиф Александрович Бродский

1967

da “Форма времени. Т. 1: Стихотворения”, Эридан, 1992

Farfalla – Josif Alexandrovic Brodskij

Giovanni Gastel, metamorfosi Magaryta, 2013

I

Dirò: sei morta?
con una vita di ventiquattr’ore!
Troppa amarezza
in questo scherzo del creatore.
Riesco con sforzo
a pronunciare «vita»
nell’unità di data
di nascita e di consunzione
fra le mie dita:
mi confonde obbligare
una di queste grandezze
nello spazio di un giorno.

II

Perché i giorni per noi
sono nulla. Un vuoto
zero, nulla. Non puoi
appuntarteli al muro e agli occhi
renderli commestibili:
sul bianco sfondo
non possedendo corpo
sono invisibili.
Come te sono i giorni,
e quale peso poi
rimpicciolito dieci volte
può avere un giorno?

III

Dirò: tu non esisti?
Ma cosa mai allora
di simile in te sente
la mia mano? e quei colori
d’inesistenza non son frutto.
E chi ha suggerito
quelle tue tinte?
Io non avrei la forza,
io, grumo borbottante
di parole al colore estranee,
di immaginare questa
tua tavolozza.

IV

Sulle tue ali piccole
pupille e ciglia
– o belle donne e uccelli –
o ritratto volante,
dimmi, di quali volti
questi sono frammenti?
E la tua nature morte
di quali particelle,
di quali briciole è fatta:
di cose, frutti?
o magari di pesci
un disteso trofeo?

V

Forse tu sei paesaggio;
attraverso una lente
scopro un gruppo di ninfe
e una danza e una spiaggia.
E fa chiaro laggiù, come qui?
oppure è cupo come
di notte? e quale astro
percorre, di’,
quella volta celeste?
Quali figure
in quel paesaggio? e, dimmi, è copia
di quale vero?

VI

Penso che tu
sia questo e quello:
di volto, oggetto, stella
tu rechi i tratti.
Quell’orafo chi fu
che cesellò di fino
senza aggrottare i sopraccigli
sulle ali quel mondo
che ci stringe, che impazzire ci fa,
quel mondo dove tu
sei l’idea della cosa
e noi la cosa stessa?

VII

Dimmi, perché quel vago
ricamo ti fu dato in dono
soltanto per un giorno
nel paese dei laghi,
le cui specchianti superfici
conservano lo spazio? A te invece
questa breve esistenza
riduce la speranza
di finir dentro una retina
di tremolare in mano, di sedurre
al momento della cattura
l’occhio del cacciatore.

VIII

Non mi risponderai,
e non per timidezza
o per ostilità
nei miei confronti
e non perché sei morta.
Viva, morta… ma
a tutte le creature del Signore
in segno di affinità
per conversare, per cantare
la voce è data in dono:
per prolungare l’attimo,
ed il minuto, il giorno.

IX

E invece tu,
tu non hai questo pegno.
A rigore però
così è meglio:
meglio che con i cieli
essere in debito.
Non affliggerti, se
la tua vita, il tuo peso
son privi di parola:
è un fardello anche il suono.
Sei più incarnale
del tempo tu, più muta.

X

Tu non arrivi a vivere
fino a provare la paura.
Più lieve della polvere
vortichi su un’aiuola,
fuori dalla prigione
dove il passato e l’avvenire
ci chiudono e ci soffocano,
e per questa ragione
quando, in cerca di cibo, intorno
vai volando sul prato
anche l’aria d’un tratto
prende una forma.

XI

Così la penna va
sopra la carta liscia
di un quaderno, e non sa
come finisce
ogni sua riga,
dove si mescolano
saggezza ed idiozia
ma si fida dei moti della mano,
nelle cui dita batte la parola
del tutto muta,
senza togliere polline dai fiori,
ma facendo più lieve il cuore.

XII

Tanta bellezza
per così breve tempo,
spinge a una congettura
che fa storcer la bocca:
dire con più chiarezza
che il mondo per davvero
creato è senza scopo, o invece,
se scopo esiste mai,
non siamo noi.
Entomologo-amico, per la luce
non ci sono puntine
né per il buio.

XIII

Ti dirò « Addio »?
e addio al giorno che si compie?
a certi uomini la tigna dell’oblio
il senno corrompe;
ma bada, è tutta
colpa del fatto
che hanno dietro le spalle
non giorni a letto in due
non sonni fondi
o sogni folli,
non il passato, ma nubi
di tue sorelle!

XIV

Sei migliore del Nulla.
O meglio: sei più prossima,
sei più visibile.
Di dentro, ad esso
del tutto simile.
Nel volo tuo
il Nulla acquista carne;
nel quotidiano strepito
ecco perché
uno sguardo tu meriti:
sei la barriera lieve
fra il Nulla e me.

Josif Alexandrovic Brodskij

1972

(Traduzione di Giovanni Buttafava)

da “Poesie 1972-1985”, Adelphi Edizioni, 1986

***

Бабочка

I

Сказать, что ты мертва?
Но ты жила лишь сутки.
Как много грусти в шутке
Творца! едва
могу произнести
”жила” — единство даты
рожденья и когда ты
в моей горсти
рассыпалась, меня
смущает вычесть
одно из двух количеств
в пределах дня.

II

Затем что дни для нас —
ничто. Всего лишь
ничто. Их не приколешь,
и пищей глаз
не сделаешь: они
на фоне белом,
не обладая телом,
незримы. Дни,
они как ты; верней,
что может весить
уменьшенный раз в десять
один из дней?

III

Сказать, что вовсе нет
тебя? Но что же
в руке моей так схоже
с тобой? и цвет —
не плод небытия.
По чьей подсказке
и так кладутся краски?
Навряд ли я,
бормочущий комок
слов, чуждых цвету,
вообразить бы эту
палитру смог.

IV

На крылышках твоих
зрачки, ресницы —
красавицы ли, птицы —
обрывки чьих,
скажи мне, это лиц,
портрет летучий?
Каких, скажи, твой случай
частиц, крупиц
являет натюрморт:
вещей, плодов ли?
и даже рыбной ловли
трофей простерт.

V

Возможно, ты — пейзаж,
и, взявши лупу,
я обнаружу группу
нимф, пляску, пляж.
Светло ли там, как днем?
иль там уныло,
как ночью? и светило
какое в нем
взошло на небосклон?
чьи в нем фигуры?
Скажи, с какой натуры
был сделан он?

VI

Я думаю, что ты —
и то, и это:
звезды, лица, предмета
в тебе черты.
Кто был тот ювелир,
что, бровь не хмуря,
нанес в миниатюре
на них тот мир,
что сводит нас с ума,
берет нас в клещи,
где ты, как мысль о вещи,
мы — вещь сама?

VII

Скажи, зачем узор
такой был даден
тебе всего лишь на день
в краю озер,
чья амальгама впрок
хранит пространство?
А ты — лишает шанса
столь краткий срок
попасть в сачок,
затрепетать в ладони,
в момент ногони
пленить зрачок.

VIII

Ты не ответишь мне
не по причине
застенчивости и не
со зла, и не
затем что ты мертва.
Жива, мертва ли —
но каждой Божьей твари
как знак родства
дарован голос для
общенья, пенья:
продления мгновенья,
минуты, дня.

IX

А ты — ты лишена
сего залога.
Но, рассуждая строго,
так лучше: на
кой ляд быть у небес
в долгу, в реестре.
Не сокрушайся ж, если
твой век, твой вес
достойны немоты:
звук — тоже бремя.
Бесплотнее, чем время,
беззвучней ты.

X

Не ощущая, не
дожив до страха,
ты вьешься легче праха
над клумбой, вне
похожих на тюрьму
с ее удушьем
минувшего с грядущим,
и потому,
когда летишь на луг
желая корму,
приобретает форму
сам воздух вдруг.

XI

Так делает перо,
скользя по глади
расчерченной тетради,
не зная про
судьбу своей строки,
где мудрость, ересь
смешались, но доверясь
толчкам руки,
в чьих пальцах бьется речь
вполне немая,
не пыль с цветка снимая,
но тяжесть с плеч.

XII

Такая красота
и срок столь краткий,
соединясь, догадкой
кривят уста:
не высказать ясней,
что в самом деле
мир создан был без цели,
а если с ней,
то цель — не мы.
Друг-энтомолог,
для света нет иголок
и нет для тьмы.

XIII

Сказать тебе “Прощай”?
как форме суток?
Есть люди, чей рассудок
стрижет лишай
забвенья; но взгляни:
тому виною
лишь то, что за спиною
у них не дни
с постелью на двоих,
не сны дремучи,
не прошлое — но тучи
сестер твоих!

XIV

Ты лучше, чем Ничто.
Верней; ты ближе
и зримее. Внутри же
на все на сто
ты родственна ему.
В твоем полете
оно достигло плоти;
и потому
ты в сутолке дневной
достойна взгляда
как легкая преграда
меж ним и мной.

Иосиф Александрович Бродский

1972

da “Čast’ reči: stichotv, 1972-1976”, Ann Arbor, Mi.: Ardis, 1977