A Sergèj Esènin – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

 

Voi ve ne siete andato,
                                         come suol dirsi,
                                                                      all’altro mondo.
Il vuoto…
                  Volate,
                                fendendo le stelle.
Senza un acconto,
                                 senza libagioni.
Sobrietà.
No, Esènin,
                     questo
                                 non è dileggio, —
in gola
             ho un groppo di pena,
                                                      non un ghigno.
Vedo
         che con la mano recisa, esitando,
dondolate il sacco
                                 delle vostre
                                                       ossa.
Smettetela,
                     cessate!
                                    Siete matto?
Lasciarsi
                 imbiancare
                                       le guance
                                                          dal gesso mortale?
Proprio voi
                     che sapevate sbizzarrirvi,
come nessun altro
                                  a questo
                                                  mondo.
Perché,
              a che scopo?
                                     L’incertezza ha provocato scompiglio.
I critici borbottano:
                                    «Le cause
sono queste e quelle,
                                     e in specie
                                                         lo scarso affratellamento
per effetto
                    della molta birra e del molto vino».
Si dice
             che se aveste sostituito
                                                   la bohème
                                                                       con la classe,
la classe avrebbe influito su di voi
                                                              e non vi sareste piú accapigliato.
Già, come se la classe
                                        spegnesse la sete
                                                                        col «kvas».
La classe
                 anche lei
                                   non scherza nel bere.
Si dice
            che, a mettervi accanto
                                                        qualcuno di «Na postú»,
sareste diventato
                                 assai piú bravo
                                                              nel contenuto:
voi
       avreste scritto
                                  al giorno
                                                    centinaia di versi
stucchevoli
                     e lungagginosi,
                                                  come Dorònin.
Ma, a parer mio,
                               se si fosse avverata
                                                                   una tale incongruenza
vi sareste soppresso
                                      ancor prima.
Meglio infatti
                          morire di vodka
che di tedio!
A noi
          non sveleranno
                                       i motivi della perdita
né il cappio
                      né il temperino.
Forse,
            ci fosse stato
                                    inchiostro all’«Angleterre»,
non avreste avuto ragione
                                                  di tagliarvi
                                                                       le vene.
Gli epigoni si rallegrarono:
                                                     «Imitiamolo»!
Poco mancò
                       che un drappello di loro
                                                                   non facesse di sé giustizia.
Perché
              aumentare
                                    il numero dei suicidi?
Meglio
             accrescere
                                 la produzione d’inchiostro!
Ora
        per sempre
                             la lingua
                                              è chiusa fra i denti.
È inopportuno
                            e penoso
                                             coltivare misteri.
Il popolo,
                  creatore del linguaggio,
ha perduto
                     un roboante
                                            sbornione apprendista.
E c’è già chi porta
                                 rottami di versi in suffragio
da precedenti
                         esequie,
                                       quasi senza rifarli.
Nel tumulo
                     conficcano
                                          pali di ottuse rime, —
è cosí
           che bisogna onorare
                                                  un poeta?
Per voi non è stato sinora
                                                fuso alcun monumento
— dov’è
              il bronzo squillante
                                                  o il granito a faccette? —
e già ai cancelli della memoria
                                                         poco per volta
                                                                                   hanno ammucchiato
le ciarpe delle dediche
                                         e delle ricordanze.
Il vostro nome
                           nei fazzolettini è smoccicato,
Sòbinov sbava
                           la vostra parola
e canticchia
                      sotto un betullina stenta:
«O amico mio,
                          né un motto,
                                                 né un so-o-o-spir».
Eh,
      poter discorrere altrimenti
con codesto
                      Leonìd Lohengrìnič!
Potersi qui levare,
                                  tonante attaccabrighe:
«Non vi permetto
                                 di cincischiare
                                                              i miei versi!»
Poterli
              assordare
                                 con un fischio a tre dita
contro la nonna,
                                e Dio, la madre, l’anima!
Perché si disperda
                                  l’inetta marmaglia,
gonfiando
                   come vele
                                      un nuvolo di giacche,
perché
             alla spicciolata
                                          Kògan se la batta,
storpiando
                     i passanti
                                        con le picche dei baffi.
Finora
             il canagliume
                                       s’è poco diradato.
Molto è il lavoro,
                               occorre fare in tempo.
Bisogna
                dapprima
                                   trasformare la vita
e, trasformata,
                            si potrà esaltarla.
Quest’epoca
                      è difficiletta per la penna.
Ma ditemi
                     voi,
                            sciancati e sciancate,
dove,
          quando,
                         quel grande si è scelto
una strada
                     piú battuta
                                          e piú facile?
La parola
                   è un condottiero
                                                  della forza umana.
March!
             Che il tempo
                                    esploda dietro a noi
                                                                          come una selva di proiettili.
Ai vecchi giorni
                             il vento
                                           riporti
solo un garbuglio di capelli.
Per l’allegria
                        il pianeta nostro
                                                       è poco attrezzato.
Bisogna
                strappare
                                   la gioia
                                                  ai giorni futuri.
In questa vita
                          non è difficile
                                                   morire.
Vivere
             è di gran lunga piú difficile.

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1926

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Poesia russa del Novecento”, Guanda, Parma, 1954

Majakovskij cominciò a scrivere questa poesia subito dopo il suicidio di Esènin (27 dicembre 1925) e la continuò nel gennaio-febbraio 1926 durante un giro di conferenze per le città dell’Unione. La poesia, terminata nella seconda metà di marzo, apparve nel giornale di Tiflìs “Zarjà Vostòka ” [L’aurora d’Oriente] il 16 aprile 1926. Sulla base di questo componimento egli spiegò poi nel saggio teorico Kak delat’ sticht [Come fare i versi, 1926] i princípi della sua creazione.

∗∗∗

Сергею Есенину

Вы ушли,
                   как говорится,
                                                 в мир иной.
Пустота…
                       Летите,
                                         в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
                                ни пивной.
Трезвость.
                      Нет, Есенин,
                                                это
                                                         не насмешка, —
В горле
                горе комом,
                                       не смешок.
Вижу —
                 взрезанной рукой помешкав,
собственных
                           костей
                                          качаете мешок.
—Прекратите!
                               Бросьте!
                                                 Вы в своем уме ли?
Дать,
            чтоб щеки
                                  заливал
                                                  смертельный мел?!
Вы ж
           такое
                        загибать умели,
что другой
                       на свете
                                         не умел.
Почему?
                 Зачем?
                               Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
                                        — Этому вина
то…
          да се,
                     а главное,
                                         что смычки мало,
в результате
                             много пива и вина.—
Дескать,
                  заменить бы вам
                                                     богему
                                                                    классом,
класс влиял на вас,
                                     и было б не до драк.
Ну, а класс-то
                              жажду
                                            заливает квасом?
Класс — он тоже
                                   выпить не дурак.
Дескать,
                  к вам приставить бы
                                                              кого из напостов —
стали б
                  содержанием
                                             премного одарённей.
Вы бы
             в день
                         писали
                                       строк по сто,
утомительно
                             и длинно,
                                                как Доронин.
А по-моему,
                       осуществись
                                                 такая бредь,
на себя бы
                     раньше наложили руки.
Лучше уж
                     от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
                          нам
                                  причин потери
ни петля,
                    ни ножик перочинный.
Может,
                окажись
                                 чернила в “Англетере”,
вены
          резать
                         не было б причины.
Подражатели обрадовались:
                                                           бис!
Над собою
                       чуть не взвод
                                                   расправу учинил.
Почему же
                      увеличивать
                                                 число самоубийств?
Лучше
               увеличь
                               изготовление чернил!
Навсегда
                   теперь
                                  язык
                                             в зубах затворится.
Тяжело
                 и неуместно
                                           разводить мистерии.
У народа,
                   у языкотворца,
умер
          звонкий
                           забулдыга подмастерье.
И несут
                  стихов заупокойный лом,
с прошлых
                     с похорон
                                         не переделавши почти.
В холм
               тупые рифмы
                                            загонять колом —
разве так
                    поэта
                                 надо бы почтить?
Вам
         и памятник еще не слит,—
где он,
             бронзы звон,
                                      или гранита грань?—
а к решеткам памяти
                                              уже
                                                        понанесли
посвящений
                        и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
                     в платочки рассоплено,
ваше слово
                      слюнявит Собинов
и выводит
                      под березкой дохлой —
“Ни слова,
                     о дру-уг мой,
                                               ни вздо-о-о-о-ха “
Эх,
      поговорить бы иначе
с этим самым
                             с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
                                  гремящим скандалистом:
— Не позволю
                            мямлить стих
                                                            и мять!—
Оглушить бы
                            их
                                  трехпалым свистом
в бабушку
                       и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
                                      бездарнейшая погань,
раздувая
                   темь
                              пиджачных парусов,
чтобы
               врассыпную
                                        разбежался Коган,
встреченных
                           увеча
                                       пиками усов.
Дрянь
            пока что
                                мало поредела.
Дела много —
                         только поспевать.
Надо
           жизнь
                         сначала переделать,
переделав —
                          можно воспевать.
Это время —
                           трудновато для пера,
но скажите
                         вы,
                               калеки и калекши,
где,
       когда,
                    какой великий выбирал
путь,
             чтобы протоптанней
                                                           и легше?
Слово —
                  полководец
                                         человечьей силы.
Марш!
             Чтоб время
                                      сзади
                                                 ядрами рвалось.
К старым дням
                               чтоб ветром
                                                          относило
только
                путаницу волос.

Для веселия
                         планета наша
                                                       мало оборудована.
Надо
          вырвать
                             радость
                                               у грядущих дней.
В этой жизни
                            помереть
                                                не трудно.
Сделать жизнь
                               значительно трудней.

Владимир Владимирович Маяковский

«Portami lungo viali vuoti» – Boris Ryžhy

 

Portami lungo viali vuoti,
parlami di qualche sciocchezza,
pronuncia vagamente un nome.
I lampioni piangono l’estate.

Due lampioni piangono l’estate.
Cespugli di sorbo. Una panchina umida.
Amore mio, resta con me fino all’alba,
poi lasciami.

Rimasto come un’ombra offuscata,
vagherò qui ancora un po’, ricorderò tutto,
la luce accecante, il buio infernale,
io stesso fra cinque minuti sparirò.

Boris Ryžhy

(Traduzione di Valeria Ferraro)

da “La nuovissima poesia russa”, Einaudi, Torino, 2005

«Non ho camminato nei tuoi sogni» – Boris Ryžhy

 

Non ho camminato nei tuoi sogni,
né mi sono mostrato in mezzo alla folla,
non sono apparso nel cortile
dove pioveva o meglio cominciava
a piovere (questo verso
lo cancello e non lo sostituirò),
era allettante credere, come uno stupido,
che ti avrei incontrato presto,
eri tu che mi apparivi in sogno
(e mi prendeva una dolce tenerezza),
mi sistemavi i capelli sulle tempie.
Quell’autunno perfino le poesie
in parte mi riuscivano bene
(però mancava sempre un verso o una rima
per essere felice).

Boris Ryžhy

(Traduzione di Valeria Ferraro)

da “La nuovissima poesia russa”, Einaudi, Torino, 2005

Ottave – Osip Ėmil’evič Mandel’štam

1

Amo l’apparizione del tessuto
quando una, due, più volte
manca il fiato e infine arriva
il sospiro che risana.

E tracciando verdi forme,
quasi archi di vele in regata
gioca lo spazio assonnato,
bambino ignaro della culla.

novembre 1933 – luglio 1935
2

Amo l’apparizione del tessuto
quando una, due, più volte
manca il fiato e infine arriva
il sospiro che risana.

Benessere e tortura nell’attesa
dell’attimo sempre più vicino,
e nei miei borbottii di colpo risuona
l’espansione ad arco.

novembre 1933
3

Farfalla, donna musulmana,
avvolta in un lacero sudario,
creatura di vita e di morte,
così grande – tu, vera!

Enormi baffi mordieri
e capo nascosto nel burnus.
Sudario svolto come vessillo,
ripiega le ali, ho paura!

novembre 1933
4

La minima appendice del sesto senso
o l’occhio parietale della lucertola,
i monasteri di lumache e conchiglie,
il parlottio di piccole ciglia scintillanti.

L’inaccessibile, com’è vicino!
E non puoi sciogliere il nodo, né guardare,
come un biglietto che ti infilano in mano
e devi rispondere all’istante…

maggio 1932
5

Superando la fissità della natura
il durazzurro occhio ne penetra la legge:
nella crosta terrestre impazzano le rocce,
dal petto sgorga un lamento-minerale.

E il sordo animalcolo si tende
come per una strada a corno ritorta,
per capire l’eccesso interno dello spazio,
del petalo pegno, e della cupola.

gennaio 1934
6

Quando, distrutto l’abbozzo, 
ti sforzi di trattenere nella mente 
il periodo senza pesanti glosse, 
unito e uno nella notte interiore, 

e, gli occhi socchiusi, la frase si regge 
unicamente sul suo slancio – 
sta, quel periodo, alla carta 
come la cupola ai cieli vuoti.

novembre 1933
7

E Schubert sull’acqua, e Mozart nel chiasso degli uccelli,
e Goethe che fischiettava lungo il sentiero serpeggiante,
e Amleto che pensava a timorosi passi – tutti
tastavano il polso della folla, in lei credendo.

Forse il sussurro nacque prima delle labbra,
e senza alberi mulinavano le foglie,
e coloro ai quali consacriamo l’esperienza
prima dell’esperienza avevano già i tratti.

1933
8

E la zampa dentata dell’acero
sguazza negli angoli tondi,
e con le ali delle farfalle
si possono decorare muri.

Esistono vive moschee,
e solo adesso ho capito:
siamo forse una Hagia Sophia
con occhi innumerevoli.

novembre 1933
9

Dimmi, disegnatore del deserto, 
geometra delle sabbie arabiche, 
la furia sfrenata delle linee 
ha davvero ragione del vento? 

– Non mi tocca la trepidazione 
dei suoi giudaici affanni;  
dal balbettio lui modella l’esperienza, 
dall’esperienza beve il balbettio.

novembre 1933
10

Da aghiformi calici appestati
beviamo l’ossessione delle cause,
con uncini tocchiamo grandezze
infime, quasi leggera morte.

E di fronte al groviglio delle asticelle
il bambino resta in silenzio –
dorme, l’universo, nella culla
della piccola eternità.

novembre 1933
11

E dallo spazio esco nel giardino
incolto delle grandezze,
strappo l’immaginaria costanza,
l’autoconsenso delle cause.

E il tuo manuale, infinità, io leggo
da solo, lontano dagli uomini:
selvaggio erbario senza foglie,
libro di problemi delle radici enormi.

novembre 1933

Osip Ėmil’evič Mandel’štam

(Traduzione di Serena Vitale)

“Quasi leggera morte, Ottave”, “Piccola Biblioteca” Adelphi , 2017

∗∗∗

ВОСЬМИСТИШИЯ
1

Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то – четырех задыханий
Придет выпрямительный вздох.

И дугами парусных гонок
Зелeные формы чертя,
Играет пространство спросонок –
Не знавшее люльки дитя.

Ноябрь 1933- июль 1935
2

Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то – четырех задыханий
Придет выпрямительный вздох.

И так хорошо мне и тяжко,
Когда приближается миг,
И вдруг дуговая растяжка
Звучит в бормотаньях моих.

Ноябрь 1933
3

О бабочка, о мусульманка,
В разрезанном саване вся –
Жизняночка и умиранка,
Такая большая – сия!

С большими усами кусава
Ушла с головою в бурнус.
О флагом развернутый саван, –
Сложи свои крылья – боюсь!

Ноябрь 1933
4

Шестого чувства крошечный придаток
Иль ящерицы теменной глазок,
Монастыри улиток и створчаток,
Мерцающих ресничек говорок.

Недостижимое, как это близко:
Ни развязать нельзя, ни посмотреть, –
Как будто в руку вложена записка
И на нее немедленно ответь…

Май 1932
5

Преодолев затверженность природы,
Голуботвердый глаз проник в ее закон,
В земной коре юродствуют породы,
И как руда из груди рвется стон.

И тянется глухой недоразвиток,
Как бы дорогой, согнутою в рог, –
Понять пространства внутренний избыток
И лепестка, и купола залог.

Январь 1934
6

Когда, уничтожив набросок,
Ты держишь прилежно в уме
Период без тягостных сносок,
Единый во внутренней тьме,

И он лишь на собственной тяге,
Зажмурившись, держится сам,
Он так же отнесся к бумаге,
Как купол к пустым небесам.

Ноябрь 1933
7

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,
И Гете, свищущий на вьющейся тропе,
И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,
Считали пульс толпы и верили толпе.

Быть может, прежде губ уже родился шопот
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.

1933
8

И клена зубчатая лапа
Купается в круглых углах,
И можно из бабочек крапа
Рисунки слагать на стенах.

Бывают мечети живые –
И я догадался сейчас:
Быть может, мы – Айя-София
С бесчисленным множеством глаз.

Ноябрь 1933
9

Скажи мне, чертежник пустыни,
Арабских песков геометр,
Ужели безудержность линий
Сильнее, чем дующий ветр?

– Меня не касается трепет
Его иудейских забот –
Он опыт из лепета лепит
И лепет из опыта пьет.

Ноябрь 1933
10

В игольчатых чумных бокалах
Мы пьем наважденье причин,
Касаемся крючьями малых,
Как легкая смерть, величин.

И там, где сцепились бирюльки,
Ребенок молчанье хранит –
Большая вселенная в люльке
У маленькой вечности спит.

Ноябрь 1933
11

И я выхожу из пространства
В запущенный сад величин
И мнимое рву постоянство
И самосознанье причин.

И твой, бесконечность, учебник
Читаю один, без людей –
Безлиственный дикий лечебник,
Задачник огромных корней.

Ноябрь 1933

Осип Эмильевич Мандельштам

da “Sobranie sočinenij v 3 tomach”, a cura di Aleksandr Mec, Progress-Plejada, Moskva, 2003

Frammenti – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

Foto di Nicholas Buer

 

Io conosco la forza delle parole, 
                                                           conosco delle parole il suono a stormo.
Non di quelle
                         che i palchi applaudiscono.
A tali parole
                       le bare si slanciano
per camminare
                             sui propri
                                                quattro piedini di quercia.
Sovente
               le buttano via,
                                          senza strapparle, senza pubblicarle.
Ma la parola galoppa
                                         con le cinghie tese,
tintinna per secoli,
                                   e i treni strisciando s’appressano
a leccare
                 le mani callose
                                              della poesia.
Io conosco la forza delle parole.
                                                            Parrebbe un’inezia.
Un petalo caduto
                                sotto i tacchi d’una danza.
Ma l’uomo 
                     con l’anima,
                                              con le labbra,
                                                                      con lo scheletro…

Mi ama – non mi ama.
                                         Io mi torco le mani
e sparpaglio
                       le dita spezzate.
Così si colgono,
                             esprimendo un voto,
                                                                   così si gettano in maggio
corolle di margherite sui sentieri.
La rasatura
                       e il taglio dei capelli
                                                            svelino la canizie.
Tintinni a profusione
                                       l’argento degli anni!
Spero,
            ho fiducia
                               che non verrà mai
da me
            l’ignominioso bonsenso.

Sono già le due.
                              Forse ti sei coricata.
Nella notte
                     la Via Lattea
                                              è come un’Oka¹ d’argento.
Io non m’affretto
                                e non ho ragione
di svegliarti
                       e turbarti
                                          coi lampi dei telegrammi.
Come suol dirsi,
                             l’incidente è chiuso.
La barca dell’amore
                                       s’è infranta contro la vita.
Tu ed io
               siamo pari.²
                                    A che scopo riandare
afflizioni,
                  sventure
                                   ed offese reciproche.
Guarda
               che pace nel cosmo.
La notte
                ha imposto al cielo
                                                   un tributo di stelle.
In ore come questa
                                   ci si leva
                                                    e si parla
ai secoli,
                alla storia
                                    e all’universo…

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1930

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Vladimir Majakovskij, Poesie”, a cura di Serena Vitale, Garzanti, 1972

¹ Oka, fiume russo.
² Nella lettera d’addio il poeta riportò questi versi con la sola variante «La vita ed io siamo pari».