Si perdono lontano… – Osip Ėmil’evič Mandel’štam

 

Si perdono lontano le sporgenze delle teste degli uomini:
là io rimpicciolisco – non mi vedranno più,
ma nei libri teneri e nei giochi di bambini
risorgerò per dire come il sole splende…

Osip Ėmil’evič Mandel’štam

[1937]

(Traduzione di Maurizia Calusio)

da “Quaderni di Voronež”, “I Classici dello Specchio” Mondadori, 1995

∗∗∗

Уходят вдаль людских голов бугры:
Я уменьшаюсь там – меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я – сказать, как солнце светит…

Осип Эмильевич Мандельштам

da “Žizn’ i tvorčestvo O.E. Mandel’štama”, Voronež, 1990

Dedica – Anna Andreevna Achmatova

Anna Andreevna Achmatova

 

Davanti a questa pena piegano i monti,
non scorre il gran fiume,
ma sono saldi i lucchetti del carcere,
dietro di essi «le tane dell’ergastolo»
e un’angoscia mortale.
Per qualcuno alita fresco il vento,
per qualcuno si strugge il tramonto,
noi non sappiamo, siamo ovunque le stesse,
sentiamo stridori odiosi di chiavi
e pesanti passi di soldati.
Ci si levava come ad una messa mattutina,
si andava per un’inselvatichita capitale,
lí ci si incontrava piú inanimate dei morti;
il sole piú occiduo, e la Nevà piú brumosa,
ma da lontano canta sempre la speranza.
La sentenza… E subito sgorgano lacrime;
ormai separata da tutti,
come se dal cuore con dolore le strappassero la vita,
come se rozzamente la stendessero supina,
ma cammina…Vacilla… Sola…
Dove sono ora le amiche involontarie
dei miei due anni infernali?
Cosa scorgono nella tormenta siberiana,
cosa intravedono nel disco della luna?
A loro mando il mio addio.

Anna Andreevna Achmatova

marzo 1940

(Traduzione di Michele Colucci)

da “La corsa del tempo”, Einaudi, Torino, 1992

∗∗∗

ПОСВЯЩЕНИЕ

Перед этим горем гнутся горы,
Не течет великая река,
Но крепки тюремные затворы,
А за ними «каторжные норы»
И смертельная тоска.
Для кого-то веет ветер свежий,
Для кого-то нежится закат —
Мы не знаем, мы повсюду те же,
Слышим лишь ключей постылый скрежет
Да шаги тяжелые солдат.
Подымались как к обедне ранней,
По столице одичалой шли,
Там встречались, мертвых бездыханней,
Солнце ниже, и Нева туманней,
А надежда все поет вдали.
Приговор… И сразу слезы хлынут,
Ото всех уже отделена,
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
Словно грубо навзничь опрокинут,
Но идет… Шатается… Одна.
Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?
Что им чудится в сибирской вьюге,
Что мерещится им в лунном круге?
Им я шлю прощальный мой привет.

Анна Андреевна Ахматова

Март 1940

da “А. Ахматовой, Реквием”, Мюнхен: Т-во зарубежных писателей, 1963

«Altri ti hanno presa» – Sergej Aleksandrovič Esenin

E.O. Hoppé, Harriet Cohen, 24 July 1920

 

Altri ti hanno presa:
A me è rimasto il fumo di vetro
Dei tuoi capelli, e dei tuoi occhi
La stanchezza autunnale.

Oh, la stagione dell’autunno! Mi è più cara
Della primavera e dell’estate.
Per questo così fortemente sei piaciuta
Alla fantasia di un poeta.

Io non mento col cuore:
Da oggi a tutta voce
Posso gridare di aver lasciato
La strada del teppismo.

E già viene il tempo degli addii
All’insolenza spregiudicata, indomabile:
Il cuore ha bevuto una miscela
Più forte dell’alcool.

E alla mia finestra bussa settembre
Con un ramo rosso di salice
Perché mi prepari all’incontro
Tranquillamente, senza cerimonie.

Ora stringo alleanza con l’universo
E nulla ho perduto di me stesso.
Solo la Russia mi sembra un’altra,
Diversi i cimiteri e i casolari.

Mi guardo intorno con occhi trasparenti
E in ogni luogo vedo te,
Sorella, amica,
Compagna ideale di un poeta.

Soltanto a te, rinnegando la mia natura
Infedele, io posso cantare
Nella penombra delle strade
Il teppismo che se ne va.

Sergej Aleksandrovič Esenin

[1923]

(Traduzione di Curzia Ferrari)

da “Sergej Aleksandrovič Esenin, Russia e altre poesie”, Baldini Castoldi Dalai, 2007

***

«Пускай ты выпита другим»

Пускай ты выпита другим,
Но мне осталось, мне осталось
Твоих волос стеклянный дым
И глаз осенняя усталость.

О, возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.

Я сердцем никогда не лгу
И потому на голос чванства
Бестрепетно сказать могу,
Что я прощаюсь с хулиганством.

Пора расстаться с озорной
И непокорною отвагой.
Уж сердце напилось иной,
Кровь отрезвляющею брагой.

И мне в окошко постучал
Сентябрь багряной веткой ивы,
Чтоб я готов был и встречал
Его приход неприхотливый.

Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты.
Иною кажется мне Русь,
Иными кладбища и хаты.

Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.

Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.

1923

Сергей Александрович Есенин

da “Полное собрание сочинений в семи томах, Том 1.: Стихотворения”, Наука: Голос, 1995

«Mezzanotte a Mosca. Sfarzosa l’estate buddista» – Osip Ėmil’evič Mandel’štam

Osip Ėmil’evič Mandel’štam

 

Mezzanotte a Mosca. Sfarzosa l’estate buddista.
A passi serrati si separano strade in stretti stivali di ferro.
Malati di nero vaiolo, se la godono gli anelli dei boulevard.
    Neppure di notte Mosca trova pace,
    se la quiete da sotto gli zoccoli fugge…
    Tu diresti: da qualche parte là al poligono
    due clown si sono installati, Bim e Bom,
    e sono scattati pettinini e martelli,
    ora s’ode un’armonica a bocca,
    ora un infantile pianoforte di latte:
    do re mi fa
    e sol fa mi re do.

Da giovane solevo un tempo
uscire col soprabito cerato
nel diramarsi ampio dei boulevard
dove le gambine a fuscello di una zingarella si dibattevano nella gonna lunga,
dove passeggiava l’orso agli arresti –
menscevico eterno della natura stessa.
E a piú non posso odorava di lauroceraso…
Dove vai ora? Niente lauri, né ciliegie…

Alzerò il pesino a bottiglia
dell’orologio in cucina che va di gran carriera.
Quanto è ruvido il tempo, eppure
amo afferrarlo per la coda –
della sua fuga non ha colpa alcuna
ma è lo stesso un truffaldino…

Bada bene, non chiedere, non lagnarti! Shhh!
Non frignare –
    per cosa i raznočincy
consumarono screpolati stivali, perché ora li tradissi?
    Moriremo come fanti,
ma non celebreremo il furto rapace, né il lavoro a giornata, né la menzogna.

Ci resta la maglia lisa del nostro plaid scozzese.
Con questa bandiera di guerra mi coprirai, quando sarò morto.
Beviamo, amica mia, al nostro dolore d’orzo,
beviamo fino all’ultimo sorso…

Finito il fitto lavoro dei cinema,
fiaccate ne escono le folle
come dopo il cloroformio – quanto sono venose,
e bisognose d’ossigeno…
È tempo che lo sappiate: sono anch’io un contemporaneo,
un uomo dell’epoca di Moscatessile, –
guardate com’è informe la mia giacca,
e come so camminare e parlare!
    Provate a strapparmi dal secolo, –
    lo giuro: vi ci romperete il collo!

Io parlo con l’epoca, ma possibile
che abbia un’anima di canapa,
e da noi si sia piazzata
come un rugoso animaletto in un tempio tibetano:
una grattatina – e giú nella vasca di zinco.
«Mariuccia, facci ancora il tuo numero da circo!»
    È forse un oltraggio – ma dovete capirlo:
    c’è una lussuria del lavoro, e ci scorre nel sangue.

Albeggia. Frusciano i giardini come un verde telegrafo.
Da Rembrandt va in visita Raffaello.
Lui e Mozart stravedono per Mosca, –
per il suo occhio castano, per l’ebbrezza di passero.
E come posta pneumatica
o gelatina di medusa del Mar Nero
di appartamento in appartamento passano
spifferi in un’aerea catena di montaggio,
     come studenti perdigiorno a maggio.

Osip Ėmil’evič Mandel’štam

Maggio – 4 giugno 1931

(Traduzione di Raissa Raskina)

da “Quaderni di Mosca”, a cura di Pina Napolitano e Raissa Raskina, Einaudi, Torino, 2021

∗∗∗

Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.
С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных.
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров…
    Нет на Москву и ночью угомону,
    Когда покой бежит из-под копыт…
    Ты скажешь – где-то там на полигоне
    Два клоуна засели – Бим и Бом,
    И в ход пошли гребенки, молоточки,
    То слышится гармоника губная,
    То детское молочное пьянино:
    – До-ре-ми-фа
    И соль-фа-ми-ре-до.

Бывало, я, как помоложе, выйду
В проклеенном резиновом пальто
В широкую разлапицу бульваров,
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном,
Где арестованный медведь гуляет –
Самой природы вечный меньшевик.
    И пахло до отказу лавровишней…
    Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен…

Я подтяну бутылочную гирьку
Кухонных крупно скачущих часов.
Уж до чего шероховато время,
А все-таки люблю за хвост его ловить,
Ведь в беге собственном оно не виновато
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато…

Чур, не просить, не жаловаться! Цыц!
Не хныкать –
    для того ли разночинцы
Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал?
    Мы умрем как пехотинцы,
Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи.

Есть у нас паутинка шотландского старого пледа.
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,
Выпьем до дна…

Из густо отработавших кино,
Убитые, как после хлороформа,
Выходят толпы – до чего они венозны,
И до чего им нужен кислород…
Пора вам знать, я тоже современник,
Я человек эпохи Москвошвея, –
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
    Попробуйте меня от века оторвать, –
    Ручаюсь вам – себе свернете шею!

Я говорю с эпохою, но разве
Душа у ней пеньковая и разве
Она у нас постыдно прижилась,
Как сморщенный зверек в тибетском храме:
Почешется и в цинковую ванну.
– Изобрази еще нам, Марь Иванна.
    Пусть это оскорбительно – поймите:
    Есть блуд труда и он у нас в крови.

Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,
К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
Он с Моцартом в Москве души не чает –
За карий глаз, за воробьиный хмель.
И словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской
Передают с квартиры на квартиру
    Конвейером воздушным сквозняки,
    Как майские студенты-шелапуты.

Осип Эмильевич Мандельштам

Май – 4 июня 1931

da “Sočinenija v dvuch tomach” [Opere in due volumi], a cura di A. D. Michajlov e P. M. Nerler, Chudožestvennaja Literatura, 1990

«L’estate ormai s’abbassava a cerchi» – Elena Andreevna Švarc

Elena Andreevna Švarc

 

 

 

 

 

 

 

 

 

L’estate ormai s’abbassava a cerchi,
S’inumidiva, riluceva il crepuscolo.
Tu hai detto, aggiustando la cravatta:
– Nell’eternità siamo già morti.

– Ma se è così – ho detto tristemente,
Pestando l’estate con una scarpa verso l’alto –
Viviamo in essa, e un peccato meschino
Si protende eternamente dietro di noi.

Oh beatitudine – la prima notte di giugno,
Quando il crepuscolo s’è addensato,
Agitare un ramo e pensare a lungo
Che siamo già morti, morti.

Elena Andreevna Švarc

(Traduzione di Paolo Galvagni)

da “La nuova poesia russa”, Crocetti Editore, 2003

∗∗∗

«Лето уже спускалось кругами»

Лето уже спускалось кругами,
Влажнели, блестели сумерки.
Ты сказал, поправляя галстук:
— В вечности мы уже умерли.

— Но если так, — я сказала печально,
Подбивая лето ботинком вверх, —
Мы в ней и живем, и вечно тянется
За нами мелкий какой-нибудь грех. —

О блаженство — в первую ночь июня,
Когда загустели сумерки,
Веткой махать и долго думать,
Что мы уже умерли, умерли.

Елена Шварц
1986

da “Стихотворения и поэмы Елены Шварц” Инапресс, 1999