«Le ragazze, quelle che camminano» – Velimir Chlébnikov

Mimmo Jodice, Elena, 1966

 

Le ragazze, quelle che camminano
con stivali di occhi neri
sui fiori del mio cuore.
Le ragazze, che abbassano le lance
sui laghi delle proprie ciglia.
Le ragazze che lavano le gambe
nel lago delle mie parole.

Velimir Chlébnikov

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

1919-21.

da “Poesie di Chlébnikov”, Einaudi, Torino, 1968

Si confronti il frammento con le seguenti parole del profeta Zangezi:
E voi fanciulle dagli occhi stivali,
che con gli unti stivali delle notti
camminate sul cielo del mio canto,
scagliate le monete dei vostri occhi,
sulle grandi strade seminandole!
Strappate il pungiglione delle vipere
dalle vostre trecce sibilanti! (III, 343).

∗∗∗

«Девушки, те, что шагают»

Девушки, те, что шагают
Сапогами черных глаз
По цветам моего сердца.
Девушки, опустившие копья
На озера своих ресниц.
Девушки, моющие ноги
В озере моих слов.

Велими́р Хле́бников

da “Sobranie proizvedenij”, a cura di Jurij Tynjanov e Nikolàj Stepànov, Leningrado, 1928-1933, (V, 74-75)

Io sono al fondo – Innokentij Fëdorovič Annenskij

Foto di Dorota Gorecka

 

Io sono al fondo, sono un triste frantume,
sopra di me l’acqua verdeggia.
Ma non vi sono strade per uscire
dalle pesanti tenebre di vetro.

Rammento il cielo, i zigzag del volo,
il bianco marmo con la sua vasca,
rammento il fumo degli zampilli,
tempestato di azzurro fuoco…

Se debbo credere ai bisbigli di delirio
che angosciano la mia detestabile quiete,
lassú per me si strugge Andromeda
dal bianco braccio mutilato.

Innokentij Fëdorovič Annenskij

20 maggio 1906

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Poesia russa del Novecento”, Guanda, Parma, 1954

∗∗∗

Я на дне

Я на дне, я печальный обломок,
Надо мной зеленеет вода.
Из тяжёлых стеклянных потёмок
Нет путей никому, никуда…

Помню небо, зигзаги полёта,
Белый мрамор, под ним водоём,
Помню дым от струи водомёта
Весь изнизанный синим огнём…

Если ж верить тем шёпотам бреда,
Что томят мой постылый покой,
Там тоскует по мне Андромеда
С искалеченной белой рукой.

Иннокентий Фёдорович Анненский

Вологда, 20 мая 1906

da “И. Ф. Анненский Избранные произведения, Л.: Художественная литература, 1988”, В. Кривича, 1910

Lilička – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

Invece di una lettera

Il fumo del tabacco ha roso l’aria.
La stanza
è un capitolo dell’inferno di Kručënych.¹
Ricordi?
Accanto a questa finestra
per la prima volta
accarezzai freneticamente le tue mani.
Oggi, ecco, sei seduta,
il cuore rivestito di ferro.
Ancora un giorno,
e mi scaccerai,
forse maledicendomi.
Nella buia anticamera, la mano, rotta dal tremito,
a lungo non saprà infilarsi nella manica.
Poi uscirò di corsa,
e lancerò il mio corpo per la strada.
Fuggito da tutti,
folle diventerò,
consunto dalla disperazione.
Ma non è necessario tutto questo;
cara,
dolce,
diciamoci adesso addio.
Il mio amore,
peso così schiacciante ancora,
ti grava sopra
lo stesso,
dovunque tu fugga.
Lasciami sfogare in un ultimo grido
l’amarezza degli offesi lamenti.
Se lo sfiancano di lavoro, un bue,
se ne va
ad adagiarsi sulle fredde acque.
Ma, al di fuori del tuo amore,
per me
non c’è mare,
e dal tuo amore neanche col pianto puoi impetrare tregua.
Se l’elefante sfinito cerca pace,
si stende regalmente sulla sabbia arroventata.
Ma, al di fuori del tuo amore,
per me
non c’è sole,
e io non so neppure dove sei e con chi.
Se così tu avessi ridotto un poeta,
lui
avrebbe lasciato la sua amata per la gloria e il denaro
ma per me
non un solo
suono è di festa
oltre a quello del tuo amato nome.
Non mi butterò nella tromba delle scale,
non ingoierò veleno,
non saprò premere il grilletto contro la tempia.
Su di me,
al di fuori del tuo sguardo,
non ha potere la lama di nessun coltello.
Domani dimenticherai che ti ho incoronato,
che l’anima in fiore ho incenerito con l’amore,
e lo scatenato carnevale dei giorni irrequieti
scompiglierà le pagine dei miei libri…
Potranno mai le foglie secche delle mie parole
trattenerti un momento
per aspirare avidamente?
Ma lascia almeno
ch’io lastrichi con un’ultima tenerezza
il tuo passo che s’allontana.

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1916

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Vladimir Majakovskij, Poesie”, a cura di Serena Vitale, Garzanti, 1972

¹Allusione a Giuoco all’inferno (1914), poema di Chlebnikov e Kručënych.

∗∗∗

Лиличка!

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долгр не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
дарственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоеуо любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

Владимир Владимирович Маяковский

Петроград, 26 мая 1916

da “Альманах с Маяковским”, М.: Сов. лит., 1934

A Sergèj Esènin – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

 

Voi ve ne siete andato,
                                         come suol dirsi,
                                                                      all’altro mondo.
Il vuoto…
                  Volate,
                                fendendo le stelle.
Senza un acconto,
                                 senza libagioni.
Sobrietà.
No, Esènin,
                     questo
                                 non è dileggio, —
in gola
             ho un groppo di pena,
                                                      non un ghigno.
Vedo
         che con la mano recisa, esitando,
dondolate il sacco
                                 delle vostre
                                                       ossa.
Smettetela,
                     cessate!
                                    Siete matto?
Lasciarsi
                 imbiancare
                                       le guance
                                                          dal gesso mortale?
Proprio voi
                     che sapevate sbizzarrirvi,
come nessun altro
                                  a questo
                                                  mondo.
Perché,
              a che scopo?
                                     L’incertezza ha provocato scompiglio.
I critici borbottano:
                                    «Le cause
sono queste e quelle,
                                     e in specie
                                                         lo scarso affratellamento
per effetto
                    della molta birra e del molto vino».
Si dice
             che se aveste sostituito
                                                   la bohème
                                                                       con la classe,
la classe avrebbe influito su di voi
                                                              e non vi sareste piú accapigliato.
Già, come se la classe
                                        spegnesse la sete
                                                                        col «kvas».
La classe
                 anche lei
                                   non scherza nel bere.
Si dice
            che, a mettervi accanto
                                                        qualcuno di «Na postú»,
sareste diventato
                                 assai piú bravo
                                                              nel contenuto:
voi
       avreste scritto
                                  al giorno
                                                    centinaia di versi
stucchevoli
                     e lungagginosi,
                                                  come Dorònin.
Ma, a parer mio,
                               se si fosse avverata
                                                                   una tale incongruenza
vi sareste soppresso
                                      ancor prima.
Meglio infatti
                          morire di vodka
che di tedio!
A noi
          non sveleranno
                                       i motivi della perdita
né il cappio
                      né il temperino.
Forse,
            ci fosse stato
                                    inchiostro all’«Angleterre»,
non avreste avuto ragione
                                                  di tagliarvi
                                                                       le vene.
Gli epigoni si rallegrarono:
                                                     «Imitiamolo»!
Poco mancò
                       che un drappello di loro
                                                                   non facesse di sé giustizia.
Perché
              aumentare
                                    il numero dei suicidi?
Meglio
             accrescere
                                 la produzione d’inchiostro!
Ora
        per sempre
                             la lingua
                                              è chiusa fra i denti.
È inopportuno
                            e penoso
                                             coltivare misteri.
Il popolo,
                  creatore del linguaggio,
ha perduto
                     un roboante
                                            sbornione apprendista.
E c’è già chi porta
                                 rottami di versi in suffragio
da precedenti
                         esequie,
                                       quasi senza rifarli.
Nel tumulo
                     conficcano
                                          pali di ottuse rime, —
è cosí
           che bisogna onorare
                                                  un poeta?
Per voi non è stato sinora
                                                fuso alcun monumento
— dov’è
              il bronzo squillante
                                                  o il granito a faccette? —
e già ai cancelli della memoria
                                                         poco per volta
                                                                                   hanno ammucchiato
le ciarpe delle dediche
                                         e delle ricordanze.
Il vostro nome
                           nei fazzolettini è smoccicato,
Sòbinov sbava
                           la vostra parola
e canticchia
                      sotto un betullina stenta:
«O amico mio,
                          né un motto,
                                                 né un so-o-o-spir».
Eh,
      poter discorrere altrimenti
con codesto
                      Leonìd Lohengrìnič!
Potersi qui levare,
                                  tonante attaccabrighe:
«Non vi permetto
                                 di cincischiare
                                                              i miei versi!»
Poterli
              assordare
                                 con un fischio a tre dita
contro la nonna,
                                e Dio, la madre, l’anima!
Perché si disperda
                                  l’inetta marmaglia,
gonfiando
                   come vele
                                      un nuvolo di giacche,
perché
             alla spicciolata
                                          Kògan se la batta,
storpiando
                     i passanti
                                        con le picche dei baffi.
Finora
             il canagliume
                                       s’è poco diradato.
Molto è il lavoro,
                               occorre fare in tempo.
Bisogna
                dapprima
                                   trasformare la vita
e, trasformata,
                            si potrà esaltarla.
Quest’epoca
                      è difficiletta per la penna.
Ma ditemi
                     voi,
                            sciancati e sciancate,
dove,
          quando,
                         quel grande si è scelto
una strada
                     piú battuta
                                          e piú facile?
La parola
                   è un condottiero
                                                  della forza umana.
March!
             Che il tempo
                                    esploda dietro a noi
                                                                          come una selva di proiettili.
Ai vecchi giorni
                             il vento
                                           riporti
solo un garbuglio di capelli.
Per l’allegria
                        il pianeta nostro
                                                       è poco attrezzato.
Bisogna
                strappare
                                   la gioia
                                                  ai giorni futuri.
In questa vita
                          non è difficile
                                                   morire.
Vivere
             è di gran lunga piú difficile.

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1926

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Poesia russa del Novecento”, Guanda, Parma, 1954

Majakovskij cominciò a scrivere questa poesia subito dopo il suicidio di Esènin (27 dicembre 1925) e la continuò nel gennaio-febbraio 1926 durante un giro di conferenze per le città dell’Unione. La poesia, terminata nella seconda metà di marzo, apparve nel giornale di Tiflìs “Zarjà Vostòka ” [L’aurora d’Oriente] il 16 aprile 1926. Sulla base di questo componimento egli spiegò poi nel saggio teorico Kak delat’ sticht [Come fare i versi, 1926] i princípi della sua creazione.

∗∗∗

Сергею Есенину

Вы ушли,
                   как говорится,
                                                 в мир иной.
Пустота…
                       Летите,
                                         в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
                                ни пивной.
Трезвость.
                      Нет, Есенин,
                                                это
                                                         не насмешка, —
В горле
                горе комом,
                                       не смешок.
Вижу —
                 взрезанной рукой помешкав,
собственных
                           костей
                                          качаете мешок.
—Прекратите!
                               Бросьте!
                                                 Вы в своем уме ли?
Дать,
            чтоб щеки
                                  заливал
                                                  смертельный мел?!
Вы ж
           такое
                        загибать умели,
что другой
                       на свете
                                         не умел.
Почему?
                 Зачем?
                               Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
                                        — Этому вина
то…
          да се,
                     а главное,
                                         что смычки мало,
в результате
                             много пива и вина.—
Дескать,
                  заменить бы вам
                                                     богему
                                                                    классом,
класс влиял на вас,
                                     и было б не до драк.
Ну, а класс-то
                              жажду
                                            заливает квасом?
Класс — он тоже
                                   выпить не дурак.
Дескать,
                  к вам приставить бы
                                                              кого из напостов —
стали б
                  содержанием
                                             премного одарённей.
Вы бы
             в день
                         писали
                                       строк по сто,
утомительно
                             и длинно,
                                                как Доронин.
А по-моему,
                       осуществись
                                                 такая бредь,
на себя бы
                     раньше наложили руки.
Лучше уж
                     от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
                          нам
                                  причин потери
ни петля,
                    ни ножик перочинный.
Может,
                окажись
                                 чернила в “Англетере”,
вены
          резать
                         не было б причины.
Подражатели обрадовались:
                                                           бис!
Над собою
                       чуть не взвод
                                                   расправу учинил.
Почему же
                      увеличивать
                                                 число самоубийств?
Лучше
               увеличь
                               изготовление чернил!
Навсегда
                   теперь
                                  язык
                                             в зубах затворится.
Тяжело
                 и неуместно
                                           разводить мистерии.
У народа,
                   у языкотворца,
умер
          звонкий
                           забулдыга подмастерье.
И несут
                  стихов заупокойный лом,
с прошлых
                     с похорон
                                         не переделавши почти.
В холм
               тупые рифмы
                                            загонять колом —
разве так
                    поэта
                                 надо бы почтить?
Вам
         и памятник еще не слит,—
где он,
             бронзы звон,
                                      или гранита грань?—
а к решеткам памяти
                                              уже
                                                        понанесли
посвящений
                        и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
                     в платочки рассоплено,
ваше слово
                      слюнявит Собинов
и выводит
                      под березкой дохлой —
“Ни слова,
                     о дру-уг мой,
                                               ни вздо-о-о-о-ха “
Эх,
      поговорить бы иначе
с этим самым
                             с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
                                  гремящим скандалистом:
— Не позволю
                            мямлить стих
                                                            и мять!—
Оглушить бы
                            их
                                  трехпалым свистом
в бабушку
                       и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
                                      бездарнейшая погань,
раздувая
                   темь
                              пиджачных парусов,
чтобы
               врассыпную
                                        разбежался Коган,
встреченных
                           увеча
                                       пиками усов.
Дрянь
            пока что
                                мало поредела.
Дела много —
                         только поспевать.
Надо
           жизнь
                         сначала переделать,
переделав —
                          можно воспевать.
Это время —
                           трудновато для пера,
но скажите
                         вы,
                               калеки и калекши,
где,
       когда,
                    какой великий выбирал
путь,
             чтобы протоптанней
                                                           и легше?
Слово —
                  полководец
                                         человечьей силы.
Марш!
             Чтоб время
                                      сзади
                                                 ядрами рвалось.
К старым дням
                               чтоб ветром
                                                          относило
только
                путаницу волос.

Для веселия
                         планета наша
                                                       мало оборудована.
Надо
          вырвать
                             радость
                                               у грядущих дней.
В этой жизни
                            помереть
                                                не трудно.
Сделать жизнь
                               значительно трудней.

Владимир Владимирович Маяковский

Adieu, Mademoiselle Véronique – Josif Alexandrovic Brodskij

Foto di Donata Wenders

 
I

Se finirò i miei giorni sotto l’ale
della colomba, come pare certo –
il tritacarne è diventato un lusso
delle nazioni piccole, ora Marte
dopo svariati casi è trasferito
più vicino alle palme, e io non tocco
una mosca neppure al suo apogeo,
in luglio – insomma se non morirò
di pallottola, ma in pigiama, a letto,
giacché appartengo a una grande potenza,

II

se – fra vent’anni – mio figlio, incapace
di smerciare il bagliore dell’alloro,
saprà da solo guadagnarsi il pane,
oserò abbandonare la famiglia,
sotto tutela per insania, andrò,
a piedi se avrò forza – fra vent’anni –
in quella casa con la farmacia
che sola serba in Russia il tuo ricordo,
seppure sia scorretto ricercare
ciò che sulla sua via altri ha lasciato.

III

I moralisti lo chiaman progresso.
Cercherò – fra vent’anni – la poltrona,
nella quale davanti a me sedevi,
la Settimana Santa, il quinto giorno,
quando si compie la Passione, braccia,
come Napoleone all’Elba, in croce.
Biancheggiavano i salici ai crocicchi,
e tu sedevi tenendo le braccia
incrociate sul verde del vestito,
senza rischiare di aprirle agli abbracci.

IV

Nella benevolenza, è questa posa
punto di luce per la nostra vita.
Non immobilità, è apoteosi
dell’oggetto in noi stessi, è barattare
quiete in cambio di sottomissione.
Nuovo comandamento pei cristiani:
assisterai e sempre terrai caro
colui che resterà in sé un morto oggetto
e non si desterà forse neppure
quando Gabriele suonerà la tromba.

     V

Non usano i profeti essere sani.
Nella massa i veggenti sono storpi.
E io non son più indovino di Calcante.
Perché far profezie è come annusare
con la visiera dell’elmo abbassata,
un cactus o una bocca-di-leone,
come studiare l’alfabeto in Braille.
Non c’è speranza. E nel mondo, tastando,
oggetti come te ne trovi pochi.
Il tuo oracolo sono le tue vittime.

   VI

Tu certamente mi perdonerai
la mia buffoneria. È il miglior modo
per tutelare i sentimenti forti
dalla massa dei deboli. La maschera,
all’uso greco, è tornata di moda:
perché oggi a perire sono i forti,
e all’ingrosso e al minuto si moltiplicano
i deboli. Eccoti oggi, mio post scriptum
alla sbiadita ipotesi di Darwin,
questa mia nuova legge delle giungle.

   VII

E fra vent’anni (poiché ricordare
quello che è assente è più agevole sempre
che dall’esterno colmarlo con altro –
per questo è più penosa della tua
l’assenza della legge –) nuovo Gogol’,
saprò fissare a lungo, senza volgermi,
senza cautele antiche, senza dubbi,
mentre dal rubinetto sgoccia, accesa
dalla lanterna magica di Pasqua,
come uno schermo, la spalliera vuota.

   VIII

Per noi grandezza è nel passato e prosa
nel futuro. Non posso chieder nulla
alla poltrona vuota, come a te,
che vi sedevi più calma del Garda,
braccia incrociate, come ho detto. E insomma
son troppo meno ampi i nostri abbracci
del gesto aperto sulla Croce: idea
del vate zoppo che mi guizza innanzi,
oggi, ’67, sotto Pasqua,
il salto agli anni novanta negandomi.

    IX

Se non mi salverà quella colomba
con un suo uovo, io resterò solo
in questo labirinto senza Arianna
(la morte ha sue varianti, e prevederle
è atto di coraggio anch’esso) e, ahimè,
meriterò diarrea, colera, lager.
Ma se soltanto non è una menzogna
che Lazzaro resuscitò da morte,
anch’io risorgerò e tanto più in fretta
alla poltrona mi avvicinerò.

    X

Ma poi la fretta è stupida ed inutile.
Vale! Non c’è ragione d’affrettarsi.
Una poltrona forte non rovina
facilmente, perché da noi, in Oriente,
serve il mobilio tre generazioni
di seguito. Rapine e incendi esclusi.
Il peggio è che la mettano nel mucchio
in un trasloco. E allora sono pronto
persino ad intagliare nel suo legno
una colomba e un colombo intrecciati.

   XI

Ed ora giri pure, ape nell’arnia,
nelle orbite comuni delle sedie
la tua poltrona in sala, nella notte.
Un marchio non è infamia, ma la base
per una nuova astronomia, che prova
– lo dico sottovoce – l’esperienza
d’esercito e di carcere: i marchiati
sui vivi e i morti hanno solido sguardo.
Non fisserò, come i visi al tuo simili,
con l’angoscia di Ulisse, ogni poltrona.

    XII

Non colleziono antichità. Il discorso
sulla poltrona è un po’ lungo, ma, sappi,
solo d’altri discorsi è paradigma.
Perché restano di ogni grande fede
soltanto sacre reliquie, di regola.
Giudica tu la forza dell’amore,
se trasformo le cose che hai toccato
in reliquie, te viva. E questi modi
non mostrano grandezza nel cantore,
ma il segno in lui di una grande potenza.

     XIII

L’aquila russa scoronata è simile
a una cornacchia, ed il suo grido altero
si è tramutato in gracchio. È la vecchiaia
delle aquile ovvero s’avviluppa
nelle forme, negli echi del potere
la passione. E di pochi altri canti
è la canzone d’amore più bassa.
È sentimento imperiale l’amore.
Perciò con te, così come tu sei,
non può parlare altrimenti la Russia.

      XIV

Sta la poltrona immobile e s’imbeve
di tepore domestico. Le gocce
nel lavandino cadono una a una.
Stride piano una sveglia sotto il lume.
Sui vuoti muri va la luce uguale
e alla finestra sui fiori che tentano
di allungare la stanza oltre il telaio
con l’ombre loro. E tutto crea il quadro
di come è stato – e lontano e vicino –
prima di noi. E come sarà dopo. 

                                          XV

A te la buona notte, e possa anch’io
dormire. Per saldare con me i conti,
augura buona notte al mio paese
di laggiù, dove – distanza o miracolo –
in indirizzo ti sei tramutata.
Di dietro ai vetri stormiscono gli alberi,
e il contorno dei tetti segna il limite
dei giorni… Il corpo è immobile: la mente
apre a volte un condotto nella mano,
come in un forno. E la penna t’insegue.

                                        XVI

Non ti raggiungerà. Sei come nube.
Nube e parvenza della donna, quindi,
per l’uomo, o Musa, parvenza dell’anima.
Qui è il principio e la morte dell’unione:
sono incarnali le anime. Sempre
più lontana da me sei e la penna
non ti raggiungerà… Dammi la mano
per l’addio. Grazie. È solenne il distacco,
è per sempre. La cetra ormai si tace.
Sempre non è una parola, è una cifra,
che, quando su di noi crescerà l’erba,
coprirà il tempo e l’ora coi suoi zeri.

Josif Alexandrovic Brodskij

1967

(Traduzione di Giovanni Buttafava)

da “Fermata nel deserto”, “Lo Specchio” Mondadori, 1979

∗∗∗

Прощайте, мадемуазель Вероника

I

Если кончу дни под крылом голубки,
что вполне реально, раз мясорубки
становятся роскошью малых наций –
после множества комбинаций
Марс перемещается ближе к пальмам;
а сам я мухи не трону пальцем
даже в ее апогей, в июле –
словом, если я не умру от пули,
если умру в постели, в пижаме,
ибо принадлежу к великой державе,

II

то лет через двадцать, когда мой отпрыск,
не сумев отоварить лавровый отблеск,
сможет сам зарабатывать, я осмелюсь
бросить свое семейство – через
двадцать лет, окружен опекой,
по причине безумия, в дом с аптекой
я приду пешком, если хватит силы,
за единственным, что о тебе в России
мне напомнит. Хоть против правил
возвращаться за тем, что другой оставил.

III

Это в сфере нравов сочтут прогрессом.
Через двадцать лет я приду за креслом,
на котором ты предо мной сидела
в день, когда для Христова тела
завершались распятья муки –
в пятый день Страстной ты сидела, руки
скрестив, как Буонапарт на Эльбе.
И на всех перекрестках белели вербы.
Ты сложила руки на зелень платья,
не рискуя их раскрывать в объятья.

IV

Данная поза, при всей приязни,
это лучшая гемма для нашей жизни.
И она отнюдь не недвижность. Это –
апофеоз в нас самих предмета:
замена смиренья простым покоем.
То есть, новый вид христианства, коим
долг дорожить и стоять на страже
тех, кто, должно быть, способен, даже
когда придет Гавриил с трубою,
мертвый предмет продолжать собою!

V

У пророков не принято быть здоровым.
Прорицатели в массе увечны. Словом,
я не более зряч, чем назонов Калхас.
Потому прорицать – все равно, что кактус
или львиный зев подносить к забралу.
Все равно, что учить алфавит по Брайлю.
Безнадежно. Предметов, по крайней мере,
на тебя похожих наощупь, в мире,
что называется, кот наплакал.
Какова твоя жертва, таков оракул.

   VI

Ты, несомненно, простишь мне этот
гаерский тон. Это – лучший метод
сильные чувства спасти от массы
слабых. Греческий принцип маски
снова в ходу. Ибо в наше время
сильные гибнут. Тогда как племя
слабых – плодится и врозь и оптом.
Прими же сегодня, как мой постскриптум
к теории Дарвина, столь пожухлой,
эту новую правду джунглей.

VII

Через двадцать лет – ибо легче вспомнить
то, что отсутствует, чем восполнить
это чем-то иным снаружи;
ибо отсутствие права хуже,
чем твое отсутствие, – новый Гоголь,
насмотреться сумею, бесспорно, вдоволь,
без оглядки вспять, без былой опаски, –
как волшебный фонарь Христовой Пасхи
оживляет под звуки воды из крана
спинку кресла пустого, как холст экрана.

VIII

В нашем прошлом величье. В грядущем – проза.
Ибо с кресла пустого не больше спроса,
чем с тебя, в нем сидевшей Ла Гарды тише,
руки сложив, как писал я выше.
Впрочем, в сумме своей наших дней объятья
много меньше раскинутых рук распятья.
Так что эта находка певца хромого
сейчас, на Страстной Шестьдесят Седьмого,
предо мной маячит подобьем вето
на прыжки в девяностые годы века.

     IX

Если меня не спасет та птичка,
то есть, если она не снесет яичка
и в сем лабиринте без Ариадны
(ибо у смерти есть варианты,
предвидеть которые – тоже доблесть)
я останусь один и, увы, сподоблюсь
холеры, доноса, отправки в лагерь,
то – если только не ложь, что Лазарь
был воскрешен, то я сам воскресну.
Тем скорее, знаешь, приближусь к креслу.

      X

Впрочем, спешка глупа и греховна. Vale!
То есть некуда так поспешать. Едва ли
может крепкому креслу грозить погибель.
Ибо у нас на Востоке мебель
служит трем поколеньям кряду.
А я исключаю пожар и кражу.
Страшней, что смешать его могут с кучей
других при уборке. На этот случай
я даже сделать готов зарубки,
изобразив голубка’ голу’бки.

XI

Пусть теперь кружит, как пчелы ульев,
по общим орбитам столов и стульев
кресло твое по ночной столовой.
Клеймо – не позор, а основа новой
астрономии, что – перейдем на шепот –
подтверждает армейско-тюремный опыт:
заклейменные вещи – источник твердых
взглядов на мир у живых и мертвых.
Так что мне не взирать, как в подобны лица,
на похожие кресла с тоской Улисса.

XII

Я – не сборщик реликвий. Подумай, если
эта речь длинновата, что речь о кресле
только повод проникнуть в другие сферы.
Ибо от всякой великой веры
остаются, как правило, только мощи.
Так суди же о силе любви, коль вещи
те, к которым ты прикоснулась ныне,
превращаю – при жизни твоей – в святыни.
Посмотри: доказуют такие нравы
не величье певца, но его державы.

XIII

Русский орел, потеряв корону,
напоминает сейчас ворону.
Его, горделивый недавно, клекот
теперь превратился в картавый рокот.
Это – старость орлов или – голос страсти,
обернувшийся следствием, эхом власти.
И любовная песня – немногим тише.
Любовь – имперское чувство. Ты же
такова, что Россия, к своей удаче,
говорить не может с тобой иначе.

XIV

Кресло стоит и вбирает теплый
воздух прихожей. В стояк за каплей
падает капля из крана. Скромно
стрекочет будильник под лампой. Ровно
падает свет на пустые стены
и на цветы у окна, чьи тени
стремятся за раму продлить квартиру.
И вместе все создает картину
того в этот миг − и вдали, и возле −
как было до нас. И как будет после.

XV

Доброй ночи тебе, да и мне − не бденья.
Доброй ночи стране моей для сведенья
личных счетов со мной пожелай оттуда,
где, посредством верст или просто чуда,
ты превратишься в почтовый адрес.
Деревья шумят за окном, и абрис
крыш представляет границу суток…
В неподвижном теле порой рассудок
открывает в руке, как в печи, заслонку.
И перо за тобою бежит в догонку.

XVI

Не догонит!… Поелику ты как облак.
То есть, облик девы, конечно, облик
души для мужчины. Не так ли, Муза?
В этом причины и смерть союза.
Ибо души − бесплотны. Ну что ж. Тем дальше
Ты от меня. Не догонит!… Дай же
на прощание руку. На том спасибо.
Величава наша разлука, ибо
навсегда расстаемся. Смолкает цитра.
Навсегда − не слово, а вправду цифра,
чьи нули, когда мы зарастем травою,
перекроют эпоху и век с лихвою.

Иосиф Александрович Бродский

1967

da “Форма времени. Т. 1: Стихотворения”, Эридан, 1992