Ferdinando Scianna, senza titolo, senza data, Galleria civica di Modena, fondo Franco Fontana

La tua casa, ignara di sventura,
mi accolse con un bacio sulle guance.
Le tazzine, come pesci nell’acquario,
mi guardavano dai vetri del buffet.

Un cane mi venne incontro saltellando,
piccolo e urlante come una cornacchia.
Sul davanzale i cactus rizzarono
i loro aculei pretenziosi e innocui.

Venivo come spossato ambasciatore
dello scompiglio di tutto l’universo,
e la tua casa mi guardò negli occhi
con un sorriso buono e delicato.

Non attirò sul mio capo
la vergogna, non si tradì.
La tua casa mi giurò che mai
aveva visto quella donna.

Diceva: — Sono vuota, vuota…
Rispondevo: — Ma forse, chissà dove…
Diceva: — Perdona, perdona…
Entra e dimentica.

Oh, come temevo sul principio
di trovare un fazzoletto, un altro indizio,
ma la casa ripeteva il suo consiglio
e spostava gli oggetti di nascosto.

Spazzava via le impronte di quell’altra.
Oh, con quanta abilità celava
che lì non era caduta una lacrima,
che lì non si era appoggiato un gomito…

Risacca scrupolosa, portò via tutto:
un necessaire ormai vuoto,
l’orma di una pantofolina
il bottone caduto da un guanto.

Si erano messi d’accordo: il cane
non ricordava con chi aveva giocato,
il chiodo — chi l’aveva battuto,
e tutti mi davano risposte nebulose.

Anche gli specchi erano vuoti
come strade dopo il disgelo.
Il bouquet non riusciva a rammentare
chi l’aveva messo nel bicchiere di cristallo.

Oh, casa estranea, casa cara, addio!
Ti chiedo soltanto un piccolo piacere:
sii buona anche con lei, quando verrà,
consolala con un gentile inganno.

Dì anche a lei: — Sono vuota, vuota…
Risponderà: — Ma forse, chissà dove…
Tu dille: — Perdona, perdona…
Entra e dimentica.

Bella Achatovna Achmadulina

(Traduzione di Serena Vitale)

da “Tenerezza e altri addii”, Guanda Editore, Parma, 1971

∗∗∗

Твой дом

Твой дом, не ведая беды,
меня встречал и в щеку чмокал.
Как будто рыба из воды,
сервиз выглядывал из стекол.

И пес выскакивал ко мне,
как галка маленький, орущий,
и в беззащитном всеоружьи
торчали кактусы в окне.

От неурядиц всей земли
я шла озябшим делегатом,
и дом смотрел в глаза мои
и добрым был и деликатным.

На голову мою стыда
он не навлек, себя не выдал.
Дом клялся мне, что никогда
он этой женщины не видел.

Он говорил: — Я пуст, Я пуст. —
Я говорила: — Где-то, где-то… —
Он говорил: — И пусть. И пусть.
Входи и позабудь про это.

О, как боялась я сперва
платка или иной приметы,
но дом твердил свои слова,
перетасовывал предметы.

Он заметал ее следы.
О, как он притворился ловко,
что здесь не падало слезы,
не облокачивалось локтя.

Как будто тщательный прибой
смыл все: и туфель отпечатки,
и тот пустующий прибор,
и пуговицу от перчатки.

Все сговорились: пес забыл,
с кем он играл, и гвоздик малый
не ведал, кто его забил,
и мне давал ответ туманный.

Так были зеркала пусты,
как будто выпал снег и стаял.
Припомнить не могли цветы,
кто их в стакан граненый ставил…

О дом чужой! О милый дом!
Прощай! Прошу тебя о малом:
не будь так добр. Не будь так добр.
Не утешай меня обманом.

Белла Ахмадулина

da “Uroki Muzyki”, (Lezioni di musica), 1969

Dipinto di Jacek Yerka

È così tangibile questa mia tenerezza
così piena di allusioni concrete
che talvolta acquista forma e peso
e prende corpo in un oggetto.

D’un tratto, su un angolo del tavolo,
si trasformerà in un vaso antico,
e tu ti chinerai meravigliato
ad osservarne gli arabeschi.

Sussulterà stupita la tua casa,
e tutti cadranno dalle nuvole.
— Da dove viene questo vaso? —
chiederai accigliato a tua moglie.

— E l’antiquario che prezzo ha chiesto? —
Ti prego, non rimproverarla.
Sono soltanto io che rido e piango,
io che vivo da te così lontana.

Sono le mie lacrime di vetro
così pesanti nel cadere in terra
che risuonano come grosse schegge
di bicchieri rotti nel silenzio.

È perché non posso mai vederti,
oppure solo a tratti, di sfuggita,
che io compio, invisibile al tuo sguardo,
i miei incantesimi innocenti.

Improvvisamente, come sulle cime dei monti,
ti avvolgerà una nuvola.
Urlerai: — Ma insomma, non c’è pace!
Da dove è uscita questa nuvola? —

Su, non essere superstizioso,
non fare scongiuri come le donnette:
sono i cristalli della mia tenerezza
che si sono posati sul tuo capo.

Sono io che scioccamente, e con dolcezza,
sola, in disparte, uso la magia
per creare piccole follie
che ti facciano pensare a me.

Ma come fanno le persone buone,
giocando con le mie magiche virtù
io ti proteggo da tutte le sventure
e così alleggerisco il mio dolore.

Adesso addio! E lavora!
Il mio scherzo verrà dimenticato.
Ma son sicura di restare nelle favole
che un giorno racconterai ai tuoi bambini…

Bella Achatovna Achmadulina

(Traduzione di Serena Vitale)

da “Tenerezza e altri addii”, Guanda, Parma, 1971

***

Нежность

Так ощутима эта нежность,
вещественных полна примет.
И нежность обретает внешность
и воплощается в предмет.

Старинной вазою зеленой
вдруг станет на краю стола,
и ты склонишься удивленный
над чистым омутом стекла.

Встревожится квартира ваша,
и будут все поражены.
— Откуда появилась ваза? —
ты строго спросишь у жены. —

И антиквар какую плату
спросил? —
О, не кори жену —
то просто я смеюсь и плачу
и в отдалении живу.

И слёзы мои так стеклянны,
так их паденья тяжелы,
они звенят, как бы стаканы,
разбитые средь тишины.

За то, что мне тебя не видно,
а видно — так на полчаса,
я безобидно и невинно
свершаю эти чудеса.

Вдруг облаком тебя покроет,
как в горних высях повелось.
Ты закричишь: — Мне нет покою
Откуда облако взялось?

Но суеверно, как крестьянин,
не бойся, «чур» не говори —
то нежности моей кристаллы
осели на плечи твои.

Я так немудрено и нежно
наколдовала в стороне,
и вот образовалось нечто,
напоминая обо мне.

Но по привычке добрых бестий,
опять играя в эту власть,
я сохраню тебя от бедствий
и тем себя утешу всласть.

Прощай! И занимайся делом!
Забудется игра моя.
Но сказки твоим малым детям
останутся после меня.

Белла Ахатовна Ахмадулина

1959

da “Сны о Грузии”, Мерани, 1977