«Sono soltanto volume in cui abita qualcosa» – Bella Achatovna Achmadulina

 

Sono soltanto volume in cui abita qualcosa
per cui non bastano i nomi della terra.
Sono una costruzione di sudore e ossa —
suo possedimento, non mia carne.

Qualcosa: un significato sconosciuto
insediatosi in una cuccia altrui
per sfrattare i padroni, saltare fuori,
non voltarsi a guardare quando morirò.

In me, di me più audace, la parola
non pronunciata oscilla,
mentre nell’emorragia di luce del cielo
io tremo di foglie, di rami.

Esiste un modo per chiamare il senza nome?
Non lo dico. Non si può chiedere al dizionario
come si chiama una parola
finché non gliela diciamo noi stessi.

Mio imperituro e misterioso oppressore,
stretto nella morsa del già noto…
E io mi espando, divento universo —
io e l’universo di concerto: una sola cosa.

Qualcosa. Non c’è la parola. Ma dalla sua
fonte tremendamente mite fiotta amore.
E già si vede il suo futuro profilo
battersi per i fratelli, le sorelle.

Com’è oscuro, assurdo tutto questo.
Chi è fratello di chi, chi la sorella?
Ognuno — di tutti. Quando arriva, la parola
non conosce parenti lontani.

Bacia sulle labbra l’inanime, e il respiro
della risposta è grande, manifesto.
Unica, la parola annienta caos e delirio,
e parla ai mortali dell’eterno.

Bella Achatovna Achmadulina

1982

(Traduzione di Serena Vitale)

da “Lo giuro”, Interlinea Edizioni, Novara, 2008

∗∗∗

«Я лишь объем, где обитает что-то,»

Я лишь объем, где обитает что-то,
чему малы земные имена.
Сооруженье из костей и пота —
его угодья, а не плоть моя.

Его не знаю я: смысл-незнакомец,
вселившийся в чужую конуру —
хозяев выжить, прянуть в заоконность,
не оглянуться, если я умру.

О слово, о несказанное слово!
Оно во мне качается смелей,
чем я, в светопролитье небосклона,
качаюсь дрожью листьев и ветвей.

Каков окликнуть безымянность способ?
Не выговорю и не говорю…
Как слово звать — у словаря не спросишь,
покуда сам не скажешь словарю.

Мой притеснитель тайный и нетленный,
ему в тисках известного — тесно.
Я растекаюсь, становлюсь вселенной,
мы с нею заодно, мы с ней — одно.

Есть что-то. Слова нет. Но грозно кроткий
исток его уже любовь исторг.
Уж видно, как его грядущий контур
вступается за братьев и сестер.

Как это все темно, как бестолково.
Кто брат кому и кто кому сестра?
Всяк всякому. Когда приходит слово,
оно не знает дальнего родства.

Оно в уста целует бездыханность
и вдох ответа — явен и велик.
Лишь слово попирает бред и хаос
и смертным о бессмертье говорит.

Белла Ахатовна Ахмадулина

da “Огонек”, Издательство “Правда.”, 1987

La tua casa – Bella Achatovna Achmadulina

Ferdinando Scianna, senza titolo, senza data, Galleria civica di Modena, fondo Franco Fontana

 

La tua casa, ignara di sventura,
mi accolse con un bacio sulle guance.
Le tazzine, come pesci nell’acquario,
mi guardavano dai vetri del buffet.

Un cane mi venne incontro saltellando,
piccolo e urlante come una cornacchia.
Sul davanzale i cactus rizzarono
i loro aculei pretenziosi e innocui.

Venivo come spossato ambasciatore
dello scompiglio di tutto l’universo,
e la tua casa mi guardò negli occhi
con un sorriso buono e delicato.

Non attirò sul mio capo
la vergogna, non si tradì.
La tua casa mi giurò che mai
aveva visto quella donna.

Diceva: — Sono vuota, vuota…
Rispondevo: — Ma forse, chissà dove…
Diceva: — Perdona, perdona…
Entra e dimentica.

Oh, come temevo sul principio
di trovare un fazzoletto, un altro indizio,
ma la casa ripeteva il suo consiglio
e spostava gli oggetti di nascosto.

Spazzava via le impronte di quell’altra.
Oh, con quanta abilità celava
che lì non era caduta una lacrima,
che lì non si era appoggiato un gomito…

Risacca scrupolosa, portò via tutto:
un necessaire ormai vuoto,
l’orma di una pantofolina
il bottone caduto da un guanto.

Si erano messi d’accordo: il cane
non ricordava con chi aveva giocato,
il chiodo — chi l’aveva battuto,
e tutti mi davano risposte nebulose.

Anche gli specchi erano vuoti
come strade dopo il disgelo.
Il bouquet non riusciva a rammentare
chi l’aveva messo nel bicchiere di cristallo.

Oh, casa estranea, casa cara, addio!
Ti chiedo soltanto un piccolo piacere:
sii buona anche con lei, quando verrà,
consolala con un gentile inganno.

Dì anche a lei: — Sono vuota, vuota…
Risponderà: — Ma forse, chissà dove…
Tu dille: — Perdona, perdona…
Entra e dimentica.

Bella Achatovna Achmadulina

(Traduzione di Serena Vitale)

da “Tenerezza e altri addii”, Guanda Editore, Parma, 1971

∗∗∗

Твой дом

Твой дом, не ведая беды,
меня встречал и в щеку чмокал.
Как будто рыба из воды,
сервиз выглядывал из стекол.

И пес выскакивал ко мне,
как галка маленький, орущий,
и в беззащитном всеоружьи
торчали кактусы в окне.

От неурядиц всей земли
я шла озябшим делегатом,
и дом смотрел в глаза мои
и добрым был и деликатным.

На голову мою стыда
он не навлек, себя не выдал.
Дом клялся мне, что никогда
он этой женщины не видел.

Он говорил: — Я пуст, Я пуст. —
Я говорила: — Где-то, где-то… —
Он говорил: — И пусть. И пусть.
Входи и позабудь про это.

О, как боялась я сперва
платка или иной приметы,
но дом твердил свои слова,
перетасовывал предметы.

Он заметал ее следы.
О, как он притворился ловко,
что здесь не падало слезы,
не облокачивалось локтя.

Как будто тщательный прибой
смыл все: и туфель отпечатки,
и тот пустующий прибор,
и пуговицу от перчатки.

Все сговорились: пес забыл,
с кем он играл, и гвоздик малый
не ведал, кто его забил,
и мне давал ответ туманный.

Так были зеркала пусты,
как будто выпал снег и стаял.
Припомнить не могли цветы,
кто их в стакан граненый ставил…

О дом чужой! О милый дом!
Прощай! Прошу тебя о малом:
не будь так добр. Не будь так добр.
Не утешай меня обманом.

Белла Ахмадулина

da “Uroki Muzyki”, (Lezioni di musica), 1969

Tenerezza – Bella Achatovna Achmadulina

Dipinto di Jacek Yerka

 

È così tangibile questa mia tenerezza
così piena di allusioni concrete
che talvolta acquista forma e peso
e prende corpo in un oggetto.

D’un tratto, su un angolo del tavolo,
si trasformerà in un vaso antico,
e tu ti chinerai meravigliato
ad osservarne gli arabeschi.

Sussulterà stupita la tua casa,
e tutti cadranno dalle nuvole.
— Da dove viene questo vaso? —
chiederai accigliato a tua moglie.

— E l’antiquario che prezzo ha chiesto? —
Ti prego, non rimproverarla.
Sono soltanto io che rido e piango,
io che vivo da te così lontana.

Sono le mie lacrime di vetro
così pesanti nel cadere in terra
che risuonano come grosse schegge
di bicchieri rotti nel silenzio.

È perché non posso mai vederti,
oppure solo a tratti, di sfuggita,
che io compio, invisibile al tuo sguardo,
i miei incantesimi innocenti.

Improvvisamente, come sulle cime dei monti,
ti avvolgerà una nuvola.
Urlerai: — Ma insomma, non c’è pace!
Da dove è uscita questa nuvola? —

Su, non essere superstizioso,
non fare scongiuri come le donnette:
sono i cristalli della mia tenerezza
che si sono posati sul tuo capo.

Sono io che scioccamente, e con dolcezza,
sola, in disparte, uso la magia
per creare piccole follie
che ti facciano pensare a me.

Ma come fanno le persone buone,
giocando con le mie magiche virtù
io ti proteggo da tutte le sventure
e così alleggerisco il mio dolore.

Adesso addio! E lavora!
Il mio scherzo verrà dimenticato.
Ma son sicura di restare nelle favole
che un giorno racconterai ai tuoi bambini…

Bella Achatovna Achmadulina

(Traduzione di Serena Vitale)

da “Tenerezza e altri addii”, Guanda, Parma, 1971

***

Нежность

Так ощутима эта нежность,
вещественных полна примет.
И нежность обретает внешность
и воплощается в предмет.

Старинной вазою зеленой
вдруг станет на краю стола,
и ты склонишься удивленный
над чистым омутом стекла.

Встревожится квартира ваша,
и будут все поражены.
— Откуда появилась ваза? —
ты строго спросишь у жены. —

И антиквар какую плату
спросил? —
О, не кори жену —
то просто я смеюсь и плачу
и в отдалении живу.

И слёзы мои так стеклянны,
так их паденья тяжелы,
они звенят, как бы стаканы,
разбитые средь тишины.

За то, что мне тебя не видно,
а видно — так на полчаса,
я безобидно и невинно
свершаю эти чудеса.

Вдруг облаком тебя покроет,
как в горних высях повелось.
Ты закричишь: — Мне нет покою
Откуда облако взялось?

Но суеверно, как крестьянин,
не бойся, «чур» не говори —
то нежности моей кристаллы
осели на плечи твои.

Я так немудрено и нежно
наколдовала в стороне,
и вот образовалось нечто,
напоминая обо мне.

Но по привычке добрых бестий,
опять играя в эту власть,
я сохраню тебя от бедствий
и тем себя утешу всласть.

Прощай! И занимайся делом!
Забудется игра моя.
Но сказки твоим малым детям
останутся после меня.

Белла Ахатовна Ахмадулина

1959

da “Сны о Грузии”, Мерани, 1977

«Non dedicarmi troppo tempo» – Bella Achatovna Achmadulina

Ralph Gibson, Untitled, Dejavu, 1972

 

Non dedicarmi troppo tempo,
non pormi tante domande.
Non sfiorare la mia mano
con i tuoi occhi buoni, fedeli.

Non seguirmi in primavera
lungo le pozzanghere.
Lo so: una volta ancora, nulla
verrà fuori da questo incontro.

Forse pensi: è per superbia
che non mi vuole amico.
Non la superbia – l’amarezza
tiene così alta la mia testa.

Bella Achatovna Achmadulina

1957

(Traduzione di Serena Vitale)

da “Lo giuro”, Interlinea Edizioni, Novara, 2008

∗∗∗

Не уделяй мне много времени,
вопросов мне не задавай.
Глазами добрыми и верными
руки моей не задевай.

Не проходи весной по лужицам,
по следу следа моего.
Я знаю — снова не получится
из этой встречи ничего.

Ты думаешь, что я из гордости
хожу, с тобою не дружу?
Я не из гордости — из горести
так прямо голову держу.

Бе́лла Аха́товна Ахмаду́лина

1957

da “Озноб: избранные произведения”, Посев, 1968

Esorcismo – Bella Achatovna Achmadulina

Audrey Hepburn in a publicity shot for The Nun’s Story (Fred Zinnemann, 1959)

 

 

Non piangete la mia morte — vivrò ancora
in un’allegra mendicante, in una buona ergastolana,
nella donna del sud che gela al nord,
nella pietroburghese tisica e malvagia
al sud malarico — vivrò.

Non piangete la mia morte — vivrò ancora
nella zoppa uscita sul sagrato,
nell’ubriaco accasciato sul tavolo,
e nel povero imbrattatele
che dipinge la Madonna — vivrò.

Non piangete la mia morte — vivrò ancora
nella bimba che impara a scrivere,
che in un futuro indecifrabile, arrossendo
della mia frangetta, i miei versi ripeterà
come una sciocca — vivrò.

Non piangete la mia morte — vivrò ancora
nella più misericordiosa delle suore,
nell’estrema assurdità della guerra,
e alla luce della mia chiara stella
in qualche modo, comunque — vivrò.

Bella Achatovna Achmadulina

                                                      1960

(Traduzione di Daniela Gatti)

da “Bella Achmadulina, Poesia”, Spirali, 1998