A Sergèj Esènin – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

 

Voi ve ne siete andato,
                                         come suol dirsi,
                                                                      all’altro mondo.
Il vuoto…
                  Volate,
                                fendendo le stelle.
Senza un acconto,
                                 senza libagioni.
Sobrietà.
No, Esènin,
                     questo
                                 non è dileggio, —
in gola
             ho un groppo di pena,
                                                      non un ghigno.
Vedo
         che con la mano recisa, esitando,
dondolate il sacco
                                 delle vostre
                                                       ossa.
Smettetela,
                     cessate!
                                    Siete matto?
Lasciarsi
                 imbiancare
                                       le guance
                                                          dal gesso mortale?
Proprio voi
                     che sapevate sbizzarrirvi,
come nessun altro
                                  a questo
                                                  mondo.
Perché,
              a che scopo?
                                     L’incertezza ha provocato scompiglio.
I critici borbottano:
                                    «Le cause
sono queste e quelle,
                                     e in specie
                                                         lo scarso affratellamento
per effetto
                    della molta birra e del molto vino».
Si dice
             che se aveste sostituito
                                                   la bohème
                                                                       con la classe,
la classe avrebbe influito su di voi
                                                              e non vi sareste piú accapigliato.
Già, come se la classe
                                        spegnesse la sete
                                                                        col «kvas».
La classe
                 anche lei
                                   non scherza nel bere.
Si dice
            che, a mettervi accanto
                                                        qualcuno di «Na postú»,
sareste diventato
                                 assai piú bravo
                                                              nel contenuto:
voi
       avreste scritto
                                  al giorno
                                                    centinaia di versi
stucchevoli
                     e lungagginosi,
                                                  come Dorònin.
Ma, a parer mio,
                               se si fosse avverata
                                                                   una tale incongruenza
vi sareste soppresso
                                      ancor prima.
Meglio infatti
                          morire di vodka
che di tedio!
A noi
          non sveleranno
                                       i motivi della perdita
né il cappio
                      né il temperino.
Forse,
            ci fosse stato
                                    inchiostro all’«Angleterre»,
non avreste avuto ragione
                                                  di tagliarvi
                                                                       le vene.
Gli epigoni si rallegrarono:
                                                     «Imitiamolo»!
Poco mancò
                       che un drappello di loro
                                                                   non facesse di sé giustizia.
Perché
              aumentare
                                    il numero dei suicidi?
Meglio
             accrescere
                                 la produzione d’inchiostro!
Ora
        per sempre
                             la lingua
                                              è chiusa fra i denti.
È inopportuno
                            e penoso
                                             coltivare misteri.
Il popolo,
                  creatore del linguaggio,
ha perduto
                     un roboante
                                            sbornione apprendista.
E c’è già chi porta
                                 rottami di versi in suffragio
da precedenti
                         esequie,
                                       quasi senza rifarli.
Nel tumulo
                     conficcano
                                          pali di ottuse rime, —
è cosí
           che bisogna onorare
                                                  un poeta?
Per voi non è stato sinora
                                                fuso alcun monumento
— dov’è
              il bronzo squillante
                                                  o il granito a faccette? —
e già ai cancelli della memoria
                                                         poco per volta
                                                                                   hanno ammucchiato
le ciarpe delle dediche
                                         e delle ricordanze.
Il vostro nome
                           nei fazzolettini è smoccicato,
Sòbinov sbava
                           la vostra parola
e canticchia
                      sotto un betullina stenta:
«O amico mio,
                          né un motto,
                                                 né un so-o-o-spir».
Eh,
      poter discorrere altrimenti
con codesto
                      Leonìd Lohengrìnič!
Potersi qui levare,
                                  tonante attaccabrighe:
«Non vi permetto
                                 di cincischiare
                                                              i miei versi!»
Poterli
              assordare
                                 con un fischio a tre dita
contro la nonna,
                                e Dio, la madre, l’anima!
Perché si disperda
                                  l’inetta marmaglia,
gonfiando
                   come vele
                                      un nuvolo di giacche,
perché
             alla spicciolata
                                          Kògan se la batta,
storpiando
                     i passanti
                                        con le picche dei baffi.
Finora
             il canagliume
                                       s’è poco diradato.
Molto è il lavoro,
                               occorre fare in tempo.
Bisogna
                dapprima
                                   trasformare la vita
e, trasformata,
                            si potrà esaltarla.
Quest’epoca
                      è difficiletta per la penna.
Ma ditemi
                     voi,
                            sciancati e sciancate,
dove,
          quando,
                         quel grande si è scelto
una strada
                     piú battuta
                                          e piú facile?
La parola
                   è un condottiero
                                                  della forza umana.
March!
             Che il tempo
                                    esploda dietro a noi
                                                                          come una selva di proiettili.
Ai vecchi giorni
                             il vento
                                           riporti
solo un garbuglio di capelli.
Per l’allegria
                        il pianeta nostro
                                                       è poco attrezzato.
Bisogna
                strappare
                                   la gioia
                                                  ai giorni futuri.
In questa vita
                          non è difficile
                                                   morire.
Vivere
             è di gran lunga piú difficile.

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1926

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Poesia russa del Novecento”, Guanda, Parma, 1954

Majakovskij cominciò a scrivere questa poesia subito dopo il suicidio di Esènin (27 dicembre 1925) e la continuò nel gennaio-febbraio 1926 durante un giro di conferenze per le città dell’Unione. La poesia, terminata nella seconda metà di marzo, apparve nel giornale di Tiflìs “Zarjà Vostòka ” [L’aurora d’Oriente] il 16 aprile 1926. Sulla base di questo componimento egli spiegò poi nel saggio teorico Kak delat’ sticht [Come fare i versi, 1926] i princípi della sua creazione.

∗∗∗

Сергею Есенину

Вы ушли,
                   как говорится,
                                                 в мир иной.
Пустота…
                       Летите,
                                         в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
                                ни пивной.
Трезвость.
                      Нет, Есенин,
                                                это
                                                         не насмешка, —
В горле
                горе комом,
                                       не смешок.
Вижу —
                 взрезанной рукой помешкав,
собственных
                           костей
                                          качаете мешок.
—Прекратите!
                               Бросьте!
                                                 Вы в своем уме ли?
Дать,
            чтоб щеки
                                  заливал
                                                  смертельный мел?!
Вы ж
           такое
                        загибать умели,
что другой
                       на свете
                                         не умел.
Почему?
                 Зачем?
                               Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
                                        — Этому вина
то…
          да се,
                     а главное,
                                         что смычки мало,
в результате
                             много пива и вина.—
Дескать,
                  заменить бы вам
                                                     богему
                                                                    классом,
класс влиял на вас,
                                     и было б не до драк.
Ну, а класс-то
                              жажду
                                            заливает квасом?
Класс — он тоже
                                   выпить не дурак.
Дескать,
                  к вам приставить бы
                                                              кого из напостов —
стали б
                  содержанием
                                             премного одарённей.
Вы бы
             в день
                         писали
                                       строк по сто,
утомительно
                             и длинно,
                                                как Доронин.
А по-моему,
                       осуществись
                                                 такая бредь,
на себя бы
                     раньше наложили руки.
Лучше уж
                     от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
                          нам
                                  причин потери
ни петля,
                    ни ножик перочинный.
Может,
                окажись
                                 чернила в “Англетере”,
вены
          резать
                         не было б причины.
Подражатели обрадовались:
                                                           бис!
Над собою
                       чуть не взвод
                                                   расправу учинил.
Почему же
                      увеличивать
                                                 число самоубийств?
Лучше
               увеличь
                               изготовление чернил!
Навсегда
                   теперь
                                  язык
                                             в зубах затворится.
Тяжело
                 и неуместно
                                           разводить мистерии.
У народа,
                   у языкотворца,
умер
          звонкий
                           забулдыга подмастерье.
И несут
                  стихов заупокойный лом,
с прошлых
                     с похорон
                                         не переделавши почти.
В холм
               тупые рифмы
                                            загонять колом —
разве так
                    поэта
                                 надо бы почтить?
Вам
         и памятник еще не слит,—
где он,
             бронзы звон,
                                      или гранита грань?—
а к решеткам памяти
                                              уже
                                                        понанесли
посвящений
                        и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
                     в платочки рассоплено,
ваше слово
                      слюнявит Собинов
и выводит
                      под березкой дохлой —
“Ни слова,
                     о дру-уг мой,
                                               ни вздо-о-о-о-ха “
Эх,
      поговорить бы иначе
с этим самым
                             с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
                                  гремящим скандалистом:
— Не позволю
                            мямлить стих
                                                            и мять!—
Оглушить бы
                            их
                                  трехпалым свистом
в бабушку
                       и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
                                      бездарнейшая погань,
раздувая
                   темь
                              пиджачных парусов,
чтобы
               врассыпную
                                        разбежался Коган,
встреченных
                           увеча
                                       пиками усов.
Дрянь
            пока что
                                мало поредела.
Дела много —
                         только поспевать.
Надо
           жизнь
                         сначала переделать,
переделав —
                          можно воспевать.
Это время —
                           трудновато для пера,
но скажите
                         вы,
                               калеки и калекши,
где,
       когда,
                    какой великий выбирал
путь,
             чтобы протоптанней
                                                           и легше?
Слово —
                  полководец
                                         человечьей силы.
Марш!
             Чтоб время
                                      сзади
                                                 ядрами рвалось.
К старым дням
                               чтоб ветром
                                                          относило
только
                путаницу волос.

Для веселия
                         планета наша
                                                       мало оборудована.
Надо
          вырвать
                             радость
                                               у грядущих дней.
В этой жизни
                            помереть
                                                не трудно.
Сделать жизнь
                               значительно трудней.

Владимир Владимирович Маяковский

Frammenti – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

Foto di Nicholas Buer

 

Io conosco la forza delle parole, 
                                                           conosco delle parole il suono a stormo.
Non di quelle
                         che i palchi applaudiscono.
A tali parole
                       le bare si slanciano
per camminare
                             sui propri
                                                quattro piedini di quercia.
Sovente
               le buttano via,
                                          senza strapparle, senza pubblicarle.
Ma la parola galoppa
                                         con le cinghie tese,
tintinna per secoli,
                                   e i treni strisciando s’appressano
a leccare
                 le mani callose
                                              della poesia.
Io conosco la forza delle parole.
                                                            Parrebbe un’inezia.
Un petalo caduto
                                sotto i tacchi d’una danza.
Ma l’uomo 
                     con l’anima,
                                              con le labbra,
                                                                      con lo scheletro…

Mi ama – non mi ama.
                                         Io mi torco le mani
e sparpaglio
                       le dita spezzate.
Così si colgono,
                             esprimendo un voto,
                                                                   così si gettano in maggio
corolle di margherite sui sentieri.
La rasatura
                       e il taglio dei capelli
                                                            svelino la canizie.
Tintinni a profusione
                                       l’argento degli anni!
Spero,
            ho fiducia
                               che non verrà mai
da me
            l’ignominioso bonsenso.

Sono già le due.
                              Forse ti sei coricata.
Nella notte
                     la Via Lattea
                                              è come un’Oka¹ d’argento.
Io non m’affretto
                                e non ho ragione
di svegliarti
                       e turbarti
                                          coi lampi dei telegrammi.
Come suol dirsi,
                             l’incidente è chiuso.
La barca dell’amore
                                       s’è infranta contro la vita.
Tu ed io
               siamo pari.²
                                    A che scopo riandare
afflizioni,
                  sventure
                                   ed offese reciproche.
Guarda
               che pace nel cosmo.
La notte
                ha imposto al cielo
                                                   un tributo di stelle.
In ore come questa
                                   ci si leva
                                                    e si parla
ai secoli,
                alla storia
                                    e all’universo…

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1930

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Vladimir Majakovskij, Poesie”, a cura di Serena Vitale, Garzanti, 1972

¹ Oka, fiume russo.
² Nella lettera d’addio il poeta riportò questi versi con la sola variante «La vita ed io siamo pari».

Conclusione – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

 

Niente cancellerà via l’amore,
né i litigi,
né i chilometri.
È meditato,
provato,
controllato.
Alzando solennemente i versi, dita di righe,
lo giuro:
amo
d’un amore immutabile e fedele.

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1922

(Traduzione di Giovanni Crino e Michele Socrate)

da “A piena voce”, Mondadori, 1989

∗∗∗

вывод

Не смоют любовь
ни ссоры,
ни вёрсты.
Продумана,
выверена,
проверена.
Подъемля торжественно стих строкопёрстыи,
клянусь —
люблю
неизменно и верно!

Владимир Владимирович Маяковский

ноябрь 1921 — февраль 1922

da “В. В. Маяковский, сочинения в двух томах”, Москва, издательство «Правда», 1987/8

Ascoltate! – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

 

Ascoltate!
Se accendono le stelle,
vuol dire che qualcuno ne ha bisogno?
Vuol dire che qualcuno vuole che esse siano?
Vuol dire che qualcuno chiama perle questi piccoli sputi?
E tutto trafelato,
fra le burrasche di polvere meridiana,
si precipita verso Dio,
teme d’essere in ritardo,
piange,
gli bacia la mano nodosa,
supplica
che ci sia assolutamente una stella,
giura
che non può sopportare questa tortura senza stelle!
E poi
cammina inquieto,
fingendosi calmo.
Dice ad un altro:
«Ora va meglio, è vero?
Non hai più paura?
Sì?!».
Ascoltate!
Se accendono
le stelle,
vuol dire che qualcuno ne ha bisogno?
Vuol dire che è indispensabile
che ogni sera
al di sopra dei tetti
risplenda almeno una stella?

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1913

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Poesia russa del Novecento”, Guanda, Parma, 1954

∗∗∗

Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

Владимир Владимирович Маяковский

Pubblicata nel “Pervyj žurnal russkich futuristov” [Prima rivista dei futuristi russi, 1914, n° 1-2].

Lilička – Vladimir Vladimirovič Majakovskij

Invece di una lettera

Il fumo del tabacco ha roso l’aria.
La stanza
è un capitolo dell’inferno di Kručënych.¹
Ricordi?
Accanto a questa finestra
per la prima volta
accarezzai freneticamente le tue mani.
Oggi, ecco, sei seduta,
il cuore rivestito di ferro.
Ancora un giorno,
e mi scaccerai,
forse maledicendomi.
Nella buia anticamera, la mano, rotta dal tremito,
a lungo non saprà infilarsi nella manica.
Poi uscirò di corsa,
e lancerò il mio corpo per la strada.
Fuggito da tutti,
folle diventerò,
consunto dalla disperazione.
Ma non è necessario tutto questo;
cara,
dolce,
diciamoci adesso addio.
Il mio amore,
peso così schiacciante ancora,
ti grava sopra
lo stesso,
dovunque tu fugga.
Lasciami sfogare in un ultimo grido
l’amarezza degli offesi lamenti.
Se lo sfiancano di lavoro, un bue,
se ne va
ad adagiarsi sulle fredde acque.
Ma, al di fuori del tuo amore,
per me
non c’è mare,
e dal tuo amore neanche col pianto puoi impetrare tregua.
Se l’elefante sfinito cerca pace,
si stende regalmente sulla sabbia arroventata.
Ma, al di fuori del tuo amore,
per me
non c’è sole,
e io non so neppure dove sei e con chi.
Se così tu avessi ridotto un poeta,
lui
avrebbe lasciato la sua amata per la gloria e il denaro
ma per me
non un solo
suono è di festa
oltre a quello del tuo amato nome.
Non mi butterò nella tromba delle scale,
non ingoierò veleno,
non saprò premere il grilletto contro la tempia.
Su di me,
al di fuori del tuo sguardo,
non ha potere la lama di nessun coltello.
Domani dimenticherai che ti ho incoronato,
che l’anima in fiore ho incenerito con l’amore,
e lo scatenato carnevale dei giorni irrequieti
scompiglierà le pagine dei miei libri…
Potranno mai le foglie secche delle mie parole
trattenerti un momento
per aspirare avidamente?
Ma lascia almeno
ch’io lastrichi con un’ultima tenerezza
il tuo passo che s’allontana.

Vladimir Vladimirovič Majakovskij

1916

(Traduzione di Angelo Maria Ripellino)

da “Vladimir Majakovskij, Poesie”, a cura di Serena Vitale, Garzanti, 1972

¹Allusione a Giuoco all’inferno (1914), poema di Chlebnikov e Kručënych.

∗∗∗

Лиличка!

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долгр не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
дарственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоеуо любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

Владимир Владимирович Маяковский

Петроград, 26 мая 1916

da “Альманах с Маяковским”, М.: Сов. лит., 1934